Морось

— Ира! — прокричал он, когда перед лицом размытым от скорости пятном промелькнул её затылок, а поднявшийся «ветер» пронёс мимо любимые терпкие духи. Прокричал в пустоту. Мужчина шумно выдохнул и сжал кулаки, улавливая над собой невидимый, но ощутимый кожей пар напряжения. Входная дверь звонко хлопнула, и он в недоумении поспешил на звук. Комнаты, в каждой из которых горел слепящий свет, пустовали и угнетали образовавшейся тишиной. Пнув с пути неизвестно откуда возникшую на полу диванную подушку, Кривицкий устремился к двери и, распахнув её, услышал лишь гулкие, сбегающие по ступеням шаги. — Чёрт! — он выругался и прикрыл дверь, не давая подъездному холоду проникнуть в их уютную квартиру. Уютную до сегодняшнего вечера. Глаза всё никак не находили в окружающем пространстве телефон, пока Кот на барной стойке не извернулся и не обнажил под своим телом знакомый чёрный экран. Поблагодарив «друга», который, очевидно, решил подпитаться энергией высоких технологий, Геннадий быстро отыскал контакт с вредным и родным именем и провёл по нему дрожащими пальцами. Долгие секунды ожидания тянулись бесконечно и, когда слуха коснулась мелодия её звонка, мужчина обернулся, чтобы увидеть на банкетке оставленную коричневую сумку. Очередной выдох сорвался на какой-то звериный рык. Хватая с крючка куртку и чудом попадая в карман телефоном, Кривицкий оставил Кота в одиночестве просторных комнат. Ирина же, ведомая холерическим темпераментом и подгоняемая пронизывающим ветром, без разбора брела по усеянным жёлтой листвой тротуарам. Лишь бы дальше от дома. Мысли, как и бесчисленные автомобили по вечерней дороге, вереницей проносились в голове, и ни одна из них не могла вырваться, обрести чёткую форму и подсказать женщине верное действие. Она не знала ничего: куда идёт, что будет дальше, когда вернётся, что сейчас делает и думает он и зачем он озвучил то, что озвучил. Зачем он упрекнул её в прошлом, к которому они поклялись никогда более не возвращаться воспоминаниями? Отчего он, как и человек из прошлого, дал ей пощёчину: пусть не тяжёлой рукой, но словом? Тихим, брошенным невзначай, но таким тяжёлым и болезненным словом. Она больше не желала находиться там ни мгновения. Обидные, ранящие фразы застыли в воздухе и смотрели на неё его карими глазами — глазами, слишком поздно осознавшими, что случайные мысли уже вылетели на волю словами. Но это не служило ему оправданием. Противная октябрьская морось, бьющая прямо в лицо, в голую шею и распахнутое, наспех накинутое пальто могла бы смыть с неё эту неприятность, но она словно ещё плотнее лепила к женщине эти острые слова, проводила их под кожу, вела к самому сердцу. А укрыться было нечем. Ни шарфа, ни зонта, ни сумки. Только влага на лице, неизвестная по происхождению — то ли морось собиралась в капли и стекала по щекам, то ли слёзы больше не держались в глазах. Только неудобные — после целого дня у операционного стола в особенности — ботинки и их каблуки, поднимающие до колен брызги из луж, нанизывающие на себя мягкие гниющие листья. Только дрожащие руки, до побеления сжимающие воротник бежевого пальто. А навстречу бежали прохожие: в тусклом свете уличных фонарей их силуэты имели смутные очертания, но каждый, и не было в том сомнения, спешил домой — делиться новостями и переживаниями, согреваться, жить, любить. И она тоже любила. И любит. Оттого и болит. Ладонь, проскользнувшая в карман, так кстати обнаружила в нём смятую купюру неопознанной давности, когда впереди материализовалась горящая вывесками и неоновыми лампами кофейня. Пряный аромат кофе, витающий внутри заведения, на минуту заполнил образовавшуюся в душе бездну. — Добрый вечер, — отозвался кучерявый парень, когда Павлова, закусив губу, разглядывала меню. — Добрый… — ответ вышел сдавленным и едва различимым. — Кофе по-сингапурски, пожалуйста. С собой. — У Вас всё хорошо? — кивнул бариста и задал неожиданный вопрос, вынуждая её поднять тронутые осенним холодом изумрудные глаза. Или осень здесь была ни при чём… Ирина интуитивно перевела взгляд к висящему на стене зеркалу и вздрогнула: тушь, переместившаяся потёками с ресниц на щёки, мокрые, растрёпанные буйным ветром волосы, выражение лица, на котором застыла угроза испепелить того первого, кто осмелится с ней заговорить. Она попыталась расслабить мышцы, и у неё вышло. Вышло ещё хуже. Сквозь зеркальную гладь на неё пристально смотрела уставшая и беззащитная женщина. — Да, — старалась ответить решительно, но не поверила себе сама. — Мерзкая осень… А у вас есть салфетки? — Туалет прямо и направо. Ваш кофе будет готов через две минуты. — Спасибо, — шепнула Павлова и поспешила как можно скорее покинуть зал, боясь притянуть к себе непонимающие взгляды приличных посетителей. У ряда белоснежных раковин так светло и ярко, что в зеркале отражалась каждая морщина, а нахмуренные брови лишь усугубляли и без того страшную картину. Она провела мокрыми холодными руками по щекам и засмотрелась в пустоту своих глаз. Красные, безжизненные, остеклевшие. Собственный внешний вид раздражал до жути. — Что ты с собой сделала? — произнесла одними губами, глядя прямо в омерзительное отражение, но к зеркалам подошли смеющиеся девушки, и Ирина, торопливо поправляя то, что осталось от причёски, ушла. Бариста протянул ей напиток и достал из витрины шоколадную конфету. — Ваш заказ. Не грустите больше. Павлова посмотрела в светлое, лучезарное, ещё не обременённое тягостями жизни лицо, и с трудом, но искренностью искривила губы в ответной полуулыбке. — Спасибо. Хорошего вечера. — Приходите к нам ещё. Она кивнула и, минуя стеклянные двери, возвратилась в тёмный и холодный внешний мир. Глоток горького кофе контрастно обжёг горло. Морось уже успела превратиться в крупные дождевые капли, оставляющие на лужах под ногами круги и пузыри внушительных размеров. Багряный осиновый лист, лавируя по ветру между разноцветными силуэтами прохожих, опустился ей на грудь. Ирина сбросила его резко и безжалостно — как символ самой ненавистной поры. Виновата ли была осень в том, что происходит в её жизни, в её семье, в её мыслях? В том, что на работе начальство утратило здравомыслие, что бумажная волокита сводит с ума, что пациенты во время многочасовых операций перестали хвататься за жизнь, а их родственники только и делают, что хватаются за любую возможность организовать проблемы её отделению, её медикам? Осень ли была виновата в том, что ничего не ладится, что накопившиеся неурядицы больше не решаются спокойно и взвешенно, а вырываются в их хрупкий семейный мир повышенными тонами, глупыми склоками и обидами, что теплота и нежность их взаимоотношений так подло уступила нежданно повеявшим сквознякам раздора? Осень или их собственная слабина перед этим временем года, так любящим испытывать людей на прочность? — До Склифосовского довезёте? — Павлова удачно обнаружила на пути такси и, по-прежнему не желая возвращаться домой, невзирая на смертельную усталость, вспомнила о прелестях владения кабинетом. — Конечно, садитесь. Столица, умытая холодными октябрьскими дождями, мелькала за окнами машины своей мрачной красотой. Дома укоризненно смотрели на женщину глазами своих бесчисленных горящих окон: где-то пили чёрный чай и беседовали по душам на кухне, где-то грелись в объятиях пледа и смотрели сериалы в гостиной, где-то любили и видели добрые сны в спальне. И только она убегала, рубила сгоряча, была безжалостна к себе и не думала о чувствах других. А думал ли кто-то о её чувствах? Такси оставило Ирину в гордом одиночестве, не считая сторублёвой купюры и стакана остывшего кофе в руках, перед больничными стенами. Нина, увлечённо читающая электронную книгу, чуть не подпрыгнула и не выпустила на пол надкушенное яблоко, когда столкнулась взглядом с не так давно завершившей свой рабочий день заведующей отделением. Хирург же никак не могла разгадать загадку: почему когда это необходимо, женщину на посту было невозможно найти, а когда не следовало бы встречаться — пожалуйста. Нужно было оперативно придумать логичное оправдание. — Ирина Алексеевна? А Вы почему тут? — операционная медсестра с нескрываемым любопытством скользила глазами по начальнице, которая здесь явно не должно была находиться. — Представляете, — Павлова натянула фальшивую улыбку, — вернулась домой и вспомнила, что оставила на ноутбуке отчёты. А отчёты не ждут, знаете. — А чего не позвонили? Мы бы что-нибудь придумали, — Нина пожала плечами, озвучивая очевидную, по её мнению, идею. — Ну вы же не искали бы по всем ящикам в моём кабинете нужные бумаги, верно? — Ирина усмехнулась, снимая свой ключ. — Верно… — согласилась Дубровская, но представила, как много интересного мог бы таить в себе кабинет Павловой. Однако это интриговало её отнюдь не сильнее, чем детали вида женщины напротив. — Тогда я буду у себя. Но знать об этом никому не стоит. Договорились? — Конечно, — медсестра развела руками, выражая абсолютное понимание, хотя в действительности она понимала не больше, чем Ирина выразила словами. В воображаемом блокноте в голове Нина красным подчеркнула пункт «во что бы то ни стало узнать, почему Павлова смыла макияж, забыла одеться по погоде, решила прогуляться под ливнем и вернулась в больницу вместо того, чтобы ужинать дома». Проводив взглядом причину своего возбуждённого любопытства, она попыталась вернуться к чтению, наслаждаясь редкими минутами тишины в приёмном отделении. Ирина осторожно отворила двери кабинета и, едва переставляя заледеневшие в капроновых колготках ноги, прошла внутрь. Всем своим видом прохладное помещение, как и Нина, будто выражало недоумение: почему начальница бродит здесь, а не пьёт чай или что-нибудь покрепче в компании Кривицкого? «Может, и правда поработать? — Павлова, убирая в шкаф мокрое пальто и снимая с вешалки старую вязаную кофту, кинула взгляд на ноутбук и разложенные на столе стопки бумаг. — Говорят, это верный способ отвлечься и забыться». Накинув на плечи кофту, женщина опустилась в кресло и подняла крышку ноутбука. Невыключенный, его экран блеснул в лицо ярким белым светом, провоцируя в висках пульсирующую боль, делая ощутимым весь спектр эмоций сегодняшнего дня. Так же стремительно, как пришло к ней решение поработать, Ирина с треском вернула ноутбук в прежнее положение и откинулась на спинку кресла, складывая на груди и пряча в слоях ткани руки. Привлекая внимание, на безымянном пальце правой руки сверкнуло обручальное кольцо, и она медленно стянула его, крутя украшение на замёрзших ладонях. Место, где тонкое золото соприкасалось с кожей, горело. Без него ладонь казалась такой пустой — без того, кто всё это время бледным силуэтом стоял перед глазами и звучал тихим бархатным голосом, пустым казалось её существование. Ирина судорожно надела кольцо обратно. — Прости… — утомлённо прикрыв веки, она неслышно адресовала то ли образу в своих мыслях, то ли себе и своей гордости. А Кривицкий, сердце которого охватила глухая тревога, искал и не находил. Шурша опавшей листвой, он обошёл и близлежащий парк, заглянул и в их любимое кафе около дома, посетил каждый угол, который когда-либо имел для них смысл. И меньше всего рассчитывал услышать утвердительный ответ Нины, когда неизвестно зачем и по велению каких высших сил позвонил на работу и озвучил финальный, безумный вариант «не возвращалась ли в отделение Павлова?» — Честно говоря, она сказала, что её ни для кого нет. Но, думаю, на Вас это не распространяется, да? — Дубровская смотрела на такого же мокрого и взлохмаченного Кривицкого, и «игры» начальства не вызывали в ней никакого здравого осмысления. — Да, спасибо, — устало улыбнулся мужчина и поспешил развернуться к давно выученному маршруту. — Телефон забыла, представляете? — Почему же не представляю… представляю, — в пустой след произнесла медсестра, измученная загадками и теориями, намеревающаяся вычеркнуть из воображаемого блокнота красный пункт по причине непостижимости истины. Геннадий долго стоял около двери, вслушиваясь в царящую за ней тишину, рассматривая оранжевую табличку с таким вредным и родным именем, прежде чем решительно и резко распахнуть её, не оповещая о своём приходе хозяйку владений. Вопреки нерадостным ожиданиям, его встретили лишь тусклый свет настольной лампы, пустой стакан кофе у ноутбука и склонившая голову набок, сонно прикрывшая глаза, неподвижно сидящая в объятиях кресла и забытой старой кофты жена. Жена, которой он давал клятву никогда более не вспоминать о прошлом и перед которой эту клятву гнусно нарушил. Жена, которую он в очередной раз по глупости обидел, не подумав о значении сорвавшихся с губ слов. Которую больше жизни любил и больше смерти боялся потерять. С которой вместе разделял нелюбовь к противной, хмурой осени и с которой вместе поддался её тёмному, злому колдовству. Кривицкий неслышными шагами подошёл к дремающей женщине и молча опустился на пол около кресла, укладывая голову к ней на колени, закрывая глаза и безмолвно моля лишь об одном — только бы не прогнала, выслушала. Она не спала. Отчего-то робко накрыла тёплой ладонью мягкие волосы и, посылая к чёрту влияние осени и издержки своего темперамента, простила.