этой осенью.

«почему так не хочется спать? руки твои обнимали так смело».

в аудитории на третьем этаже второго корпуса холодно и вместе с тем душно — у серёжи кружится голова. только он не уверен, что это от духоты. и, когда пытается согнуть дрожащие, застывшие в положении держания ручки пальцы — не уверен, что это от холода. серёжа засыпает на лекции зам. декана — так просто и так тяжело. потом не может найти сил спросить у какой-нибудь тихой-умной однокурсницы с первой парты конспект. для этого придётся говорить — говорить сил после беспокойного сна с затёкшей шеей нет. силы остаются только уехать на патрики, купить самый дешёвый кофе и — почти бежать, пиная уже начавшие сыпаться листья. сентябрь пролетел сумбурно и словно бы вскользь. казалось — в этом году будет если не хорошо, то хотя бы терпимо. листья все никак не желтели, солнце пекло и закатное небо отдавало ещё летней рыжиной — было тепло. да, ветер к вечеру становился холодным, приходилось носить с собой на пары в рюкзаке шарф, но казалось, если закрыть глаза и не думать, — ничего не менялось. серёжа жмурился после трёх пар на ступеньках у универа — хотелось бежать в общагу косыгинского на медынской, и все снова стало бы хорошо. а потом наступил октябрь. шёл по пятам след в след — чтобы догнать, перегнать, приставить тряпку с хлороформом к лицу. сережа снова оказался у общаги ргу имени косыгина, посмотрел на кучку курящих у входа экономистов — в груди оборвалось резко, пощёчиной отрезвления — его давно здесь нет. проснись, ты веришь в иллюзии и машину времени. ни того, ни того в реальности не существует. существует — остаточный запах питерского лета на футболках, нагревающийся от кофе стаканчик и осыпающееся красными листьями одиночество. серёжа с особенным удовольствием давит подошвой ботинка на кленовый листок — хруст сухого дерева резко бьет по коленям, изламывая хрупкие кости. серёжа не курит, так, держит сигарету в зубах — мне стоит лизнуть пепельницу, чтобы хоть так почувствовать тебя на губах. синий винстон горчит на языке, но — даже если просто вдохнуть дым, кажется, что ты ещё рядом. ты никуда не уехал. ты ничего не подписывал. ты все ещё студент ргу имени косыгина третьего курса экономического, я — студент кафедры вмк мгу, и у нас снова не стыкуются пары. встретимся на выходных. мы ведь встретимся, да? но серёжа цепляет в кармане пальто не ключи от съемной квартиры на лиговском, а пластик пропуска от общаги. родная москва изменилась, перекроилась навыворот этим летом — в общагу наконец-то поставили пластиковые окна, а студенты с журфака установили, что ебаться у них — это почти как перед панорамным окном. серёжа держался все лето, улыбался перед поездом, который грозился разделить их на два года контракта, обнимался как будто бы невсерьез, понарошку, а потом увидел общагу после ремонта — и прорвало. как будто последнее неизменное, заставляющее верить в хорошее, изувечилось. поэтому теперь туда возвращаться не хочется. серёжа наматывает круги по патриаршим, поджигает сигареты одну за одной, и чувствует себя совершенно, блять, одиноким среди огромной, медленно сгорающей осенней москвы. серёжа не дурак. он прекрасно все понимает — закрывает строчки кодов и, не удержавшись, читает редкие сирийские новости. не хочется верить, что это его вина. что он мог сделать чуть больше — и этого бы не случилось. чутье у него странное, заточенное на плохое, вот и сейчас — он уже заранее знает, что через два года олег в москву не вернётся. так и сидит весь вечер за столом, уткнувшись глазами в новое, ещё не поцарапанное временем и пьянками общажное окно. за дверью в блоке все как обычно вверх дном — серёжа так и не разобрался кто там живет. скорее всего — месиво разных факультетов и вечного пьянства. кричат, что на седьмом этаже в чьей-то комнате водка. это немного, но отрезвляет. если продолжишь вот так, то проебешь ещё и себя. станешь тем самым подающим надежды, но раньше времени скатившимся на дно — будет даже больней, чем сейчас. серёжа закрывает новости, и загружает документ с предпроектным предложением. даже если он вдруг не вернётся — и что с того? надо жить дальше. осень пройдёт, листья опадут и вырастут снова, пройдёт несколько лет, закончится универ, начнётся работа на себя, но скорее всего на важного дядю — кому тогда будет дело до какого-то парня, которого по контракту не вернули домой? в конце концов, это был его выбор. серёжа до шести утра смотрит в монитор, почти не моргая — но он даже не пытался остановить. весь второй курс он думал, что это просто надо забыть. олег перед поездом улыбнулся, даже не обнимая — серый, ты можешь не ждать. это резануло под подбородком острой могильной иглой, как будто олег сжал в кармане куклу вуду. серёжа криво усмехнулся — значит вот так я тебе? значит ты меня никогда не любил? осень второго курса серая и невзрачная — расплывалась пятном после целого питерского лета одиночества. серёжа шатался по обводному каналу, по фонтанке, по финскому, и все вертел в голове этот весенний призыв. так значит, ты меня никогда не любил. значит, я был всего лишь игрой в куклы, детством обычного мальчика, уже давно решившего, что надо играть в войну. так ведь круто. так правильно. серёжа смотрел на себя в зеркало в ванной часами, и тошнило от фантомного, не выветрившегося ещё ощущения руки на плече. значит, тогда надо было просто забыть. значит, так точно было бы правильно. и серёжа пытался. пытался до трясущихся в ужасе рук и зажмуренных глаз от боли. ванёк был попыткой — и оказался провальной. он просто носился по району в адидасе, много курил и играл в баскет каждые выходные с общажными спортсменами. и, ну, на похожести притянуло. серёжа после опять смотрел на себя в зеркало — на обтрескавшиеся губы под холодом ноября, на растрепанные рыжие — «ты красишься что ли?» — волосы, на начавшие выпирать ещё сильнее кости, и не верил, что все получилось вот так. так — позволяя доминировать над собой даже не самому себе, просто — не тому. это не было изнасилованием. скорее — насилием над собой. или — от водки нет слез, только печёт в глазах и желудке — над иллюзорным прошлым двоих. летом, куря уже вторую пачку сигарет за сутки, он вдруг говорит, цепляясь взглядом за хлам и пепел на подоконнике, а не за пальцы, считающие сигареты — «я, кажется, тебе изменил». олег говорит, что ему поебать. даже не дергается. серёжа злится — почему ты ничего, блять, не чувствуешь? потом рыдает в ванной всю ночь. борется с желанием перерезать горло себе (ему) и обстричь волосы. и не верит, что молодость выходит косыми росчерками самоубийства. ванёк все время смеялся, цепляя пальцами медленно отрастающие рыжие пряди — нет, ты меня наёбываешь, ты красишься, пойдём вместе к наташке, пусть расскажет че это за хуйня. олег, прижимаясь со спины, все говорил — ты ужасно красивый. ты солнце. олег, наверное, так что-нибудь компенсировал. и серёжа, наверное, пытался в ответ. серёжа не может спать всю эту блядскую осень, медленно стлевающую за окном в зиму. однокурсникам снится секс, и им нравится обсуждать это между лекциями и семинарами — громко, с придыханием пошлости. серёжа все больше молчит. серёже снится прошлое, и он, чертя на полях раскосое «я тебя ненавижу», так уже больше не может. следующим утром бондарук вызывает к себе на ковёр. говорит — хочу написать с вами научную работу, сергей. вы интересны мне как студент, я чувствую в вас потенциал, почему вы постоянно пытаетесь это скрыть? у серёжи от недосыпа шумит в ушах, и он уже ни в чем не уверен. серёже хочется покорять горы, и вместе с тем — обратно в песочницу. серёже режет слух это «пытаетесь скрыть». он нервно сглатывает, старается спрятать за волосами красные глаза — неужели из-за тебя я начинаю терять свою личность? серёжа моргает — пожалуйста, уйди. пожалуйста, пусть пройдёт осень, и я тебя больше не вспомню. опадут рыжие листья, город станет полностью белым, и я наконец научусь снова работать, любить и спать в одной кровати с кем-то другим. тогда, глядя в глаза бондарука, скрытые за толстыми, старческими линзами очков, приходит странное понимание — ты меня предал. этим летом ты от меня отказался. ты выбрал умереть, только бы не быть со мной рядом. серёжа кивает, с трудом выдавливая из себя чуть подрагивающее «согласен». бондарук хмурится. рассказывает про список предполагаемых тем, спрашивает про интересы, выдвигает собственные предпочтения, и вдруг, чуть подавшись вперёд, тихо спрашивает — «сергей, у вас все хорошо?». серёжа отшатывается, пытаясь унять тошноту. неопределённо мотает головой — «извините, я просто устал». если бондарук сейчас предложит помощь, это будет полный провал. тогда можно будет, наверное, отчисляться. все, даже научрук бальзаковского возраста, это видят — ты и сам оказался убит. он планировал выстрелить в свой висок, но по случайности прошиб тебе сердце. он убил в тебе все, что только было хорошего, оставив один на один с этой осенью. и исчез. серёжа сжимает пальцы в кулаки под столом, пытаясь выдержать испытующий взгляд, с которым бондарук окидывает его: неровно остриженные волосы, острые плечи под почти прозрачной белой рубашкой, остро выглядывающие капилляры на веках. но бондарук, чуть улыбнувшись, кивает. на улице серёжа выкидывает в мусорку пачку синего винстона. смотрит на желтеющие деревья, на раскачивающиеся под ветром ветки, на лезущие в глаза рыжие волосы — и курить ему больше не хочется.