Яды, или Всемирная история отравлений

Пора бы уже и привыкнуть, что у самых простых вещей всегда есть двойное дно и невозможно предугадать заранее, какие подводные камни оно таит… Когда Герман Супре решил перебраться из столицы в Лаик, он и помыслить не мог, что его ждут проблемы, и серьёзные. Он полагал, что должность капеллана в школе оруженосцев сама по себе окажется необременительной: присматривать за унарами и по мере необходимости исповедовать их. Учитывая, что набожностью молодые люди не отличаются, это придется делать редко. А значит, куда больше времени он посвятит самому поместью да древним тайнам, сокрытым в его стенах… Именно так думал Герман. Пока в первые же дни в Лаик не налетел на эти проклятые подводные камни... Точнее, камень был один, но какой! Капитан Арнольд Арамона. Угрюмый, вспыльчивый, даже злобный и почти всегда пьяный комендант. И настолько неуправляемый, что ему не просто нельзя было доверить унаров, но ещё и приходилось от него же их защищать. Особенно тех, кто сразу же попадал к капитану в немилость. Арамона был единственной и очень серьезной проблемой отца Германа. А как еще можно воспринимать человека, который в день прибытия нового клирика в Лаик явно мучился жесточайшим похмельем? Да, приложил все усилия, чтобы привести себя в порядок, но здоровенный фингал под глазом, цветущий всеми цветами радуги, не скроешь. Происхождение этого украшения Германа интересовало мало — какая разница, в трактире подрался, либо, возвращаясь из винного погреба, споткнулся да на какой-нибудь выступ налетел? Все это не имело значения. Важно было только одно — с этим человеком ему придется работать. И более того — подчиняться. Конечно, Герман Супре был здесь полноправным представителем кардинала Сильвестра, но формально главным оставался Арнольд Арамона. Временами у Германа от этого опускались руки, а то, напротив, просыпалась жажда решительных действий. Знать бы еще каких. Но изменить ситуацию можно было, только заставив Арамону почувствовать твердую руку, дав понять, что зарвавшегося коменданта есть кому поставить на место. И это сработает, если Герману будет что предъявить — и будут это далеко не слова «действую от имени кардинала и в его интересах, поэтому извольте меня слушаться, господин капитан». Тут надо действовать изящнее. И, главное, понять и осмыслить, какие чувства вызывает в нем этот человек — а они, увы, были не так уж и однозначны. Трудно быть одновременно и клириком, и политиком, и сьентификом — доводы разума убивали сострадание к грешнику, не сознававшему, в какую бездну он летит. А неуместное сочувствие к человеку, который ненавидит свое дело, ослабляло Германа в те минуты, когда капитана нужно было поставить на место. Без компромиссов и без пощады. Очень уж странно Арамона порой на него смотрел… Отчаяние на грани с безумием, и в то время как Герман пытался понять Арамону и его намерения, не того же самого искал и капитан? Что он хотел прочесть во взоре клирика, когда его мутно-зеленый взгляд встречался с угольно-черными глазами Германа, впивался в лицо сотнями незримых иголок? Сочувствие? Нет уж, логичнее сочувствовать молодым людям, которых он морил холодом и голодом, но никак не Арамоне, который еще и удовольствие от этого получал! И когда очередной мальчишка, и так не слишком-то сильный и здоровый, отбывая наказание в подвале, подхватил простуду, Герман не выдержал. Понимая, что час для решительных действий наконец пробил. С этим нужно было что-то делать. *** — Я слышал, в Лаик есть теплицы, — как бы между дел обмолвился Герман после завтрака. Унары отправились на урок землеописания, а капитан не собирался на нем присутствовать. — Ни разу там не был, — отмахнулся Арамона. — Значит ли это, что вы не знаете, где они находятся? — строго спросил отец Герман. — Я бы хотел их осмотреть… унар Лукас болен, а я в травах кое-что понимаю. И в тех, которые могут вылечить простуду, тоже. А заодно и вас ознакомлю с любопытными свойствами некоторых растений. Вы не представляете, насколько это важно. Арамона проворчал что-то похожее на «ладно, пошли» и поплелся в сторону внутреннего дворика, Герман молча последовал за ним. Возле оранжерей они остановились, Арамона отпустил слугу. Когда наконец комендант и клирик остались наедине, Герман заметил, как заблестели глаза у коменданта, словно вся зелень, которой в оранжереях было великое множество, вмиг отразилась в них. Все тот же диковатый взгляд. Разумеется, Арамона уже успел приложиться, и как следует, но на своих двоих стоял довольно твердо, да и говорил еще связно. — А, вижу, вам тут нравится, святой отец, — заметил он. — Розы, фиалки… вы любите цветы? На клумбах или в букетах? — подойдя к кусту белых роз, он протянул руку, чтобы сорвать одну, но неловко схватился за стебель и только пальцы поранил. — Вот дерьмо!.. — Ничего особенного, капитан, просто вы забыли, что у роз есть шипы… Роза самым красноречивым образом вам об этом напомнила, — Герман коварно улыбнулся. — Растения — создания деликатные, они любят почтительное обращение… впрочем, как и все мы. Он взял капитана за руку, медленно провел подушечками пальцев по месту укола, стирая кровь. — А вы симулянт, капитан. Крови совсем мало. — Нет, это вы исцеляете наложением рук, святой отец, — Арамона крепко сжал его ладонь и, сплетя пальцы, не торопился отпускать. Герман, признаться, тоже — то ли замешкался, то ли слишком давно не ощущал тепло чужих прикосновений. Эти будто бы случайные касания вновь заставили его испытать забытые ощущения — последнее время, зарывшись в манускрипты, он и не помышлял о таком вот простом и человеческом. Арамона понял это по-своему и тут же перешел к более решительным действиям. Облапив Германа и дыша ему в лицо перегаром, он стиснул святого отца в объятиях так крепко, что и не выскользнешь. Ладонь капитана скользнула по спине Германа, потом переместилась на бедро и... Это сразу вернуло Германа на грешную землю. — Что вы делаете? — спросил он строго, но не переходя на крик. Затем, изловчившись и уперев ладони в грудь капитана, оттолкнул его. Арамона отчаянно заорал и шлепнулся на вымощенную камнями дорожку. Пока капитан кряхтел и пыхтел, будто собирал себя по частям, Герман украдкой взглянул на него и, возможно, засмеялся бы, если бы не выражение вселенской скорби на лице Арамоны. — За что вы так со мной, святой отец? Герман не ответил, но, словно извиняясь за свое коварство, протянул обе руки, помогая коменданту подняться. — Ушиблись? — Головой, — нагло соврал Арамона. «Да? А почему же не зазвенело — когда падает пустой котел, звон разносится за хорну окрест», — хотел было съязвить Герман, но, еще раз взглянув на расстроенную физиономию капитана, устыдился. — Головой вы ударились намного раньше. Незадолго до того, как меня изволили схватить… где-то пониже спины, — отказать себе в ехидстве, однако, было не так-то просто. — Вам, значит, не понравилось! Конечно же, Герман не был невинным ни в каком смысле, да и о гайифских пороках представление имел, но во-первых, поведение коменданта никак не вязалось с тем, что он о нем слышал раньше. Бравый вояка, которого, возможно незаслуженно обошли, отец семейства, гуляка и юбочник — и куда свернул! Либо, служа в Лаик, совсем неразборчивым в связях заделался, либо и вправду головой крепко приложился — давешний синяк под глазом все еще был заметен, теперь уже коричневато-зеленый. И, конечно, в планы отца Германа не входило обниматься, а уж тем более переходить на более близкие отношения с пьяной в стельку особой любого пола. — Ладно-ладно… — Арамона старательно осмысливал происходящее. — А зачем же вы меня сюда позвали?.. Герман усмехнулся. — Не поверите, — сказал он. — Осмотреть теплицы, взглянуть, что здесь растет… заодно и вам показать да рассказать, вы же ничего об этих растениях не знаете. А я знаю. И много интересного. Он подошел к небольшим, но очень приятным на вид лиловым соцветиям на крепких стеблях. — Милые симпатичные цветочки, скажете вы, капитан… только не вздумайте собирать из них букеты, если не хотите отравить вашу даму… ах да, я же забыл, вы совсем по другой части… — Издеваетесь? — взревел капитан. — Нисколько. Всего лишь предупреждаю вас. Так вот, эти цветочки ядовиты. Сначала у вас заболит голова, впрочем, она всегда у вас болит… участится сердцебиение, руки-ноги задергаются… — Святой отец… — Арамона едва не задыхался не то от волнения, не то от страха. — Почему у меня? Вы меня уже отравили?.. — С чего вы взяли, капитан? Я знаю об этих милых бутончиках все, вы —ничего. Но знать и уметь — не значит сделать. — А дальше? — спросил капитан, желая выслушать этот кошмар до конца. — Дальше что?.. — А дальше у вас заболят глаза, а изо рта выйдет роскошная фиолетовая пена. Потом рвать начнет, ну, да с вами такое бывало и не раз… Дыхание станет неровным и тяжелым, пока совсем не остановится. Ну, а дальше — вы поняли. Сейчас на Арамону было страшно смотреть: он мертвенно побледнел, зрачки и впрямь расширились, как будто ему только что влили в вино сок аконита, руки дрожали, и на этот раз причиной было далеко не похмелье. — Расскажите о чем-нибудь другом, — попросил он, — не таком ужасном. — Например, об этом, — Герман указал на стебли с мелкими белыми цветами, собранными в зонтики. — Это цикута, она тоже ядовита, но ее яд убивает намного быстрее. И это к лучшему: вы не будете так мучиться. У вас только закружится голова. Упадете — и больше не встанете. Он перевел взгляд с цветов на Арамону — тот в самом деле был будто не в себе и в любую минуту мог снова грохнуться наземь. Герман подхватил его под руки и вывел из опасного места. Он мог бы рассказать еще про олеандр, вороний глаз, белену — все это в оранжереях Лаик успешно росло. Но капитану и аконита с цикутой хватило. На свежем воздухе капитану стало немного получше, но до конца он еще не оправился. Впечатлительный-то какой. Он болезненно, затравленно озирался по сторонам и смотрел на Германа так, будто бы клирик был закатной тварью, готовой в любую минуту наброситься на него и сожрать. Не этого ли вы добивались, отец Герман?.. Показать капитану свою незримую власть, дать понять, кто сильнее? Припугнуть, наконец… До комнат клирика они шли молча. Затем, пропустив Арамону вперед, Герман сказал: — Отдохните у меня, капитан. Может, вам понадобится помощь. А то еще в обморок упадете... Он заботливо, почти нежно усадил капитана на свою кровать. Арамона с таким безграничным отчаянием смотрел на него своим мутно-зеленым больным взглядом, что у Германа словно что-то надломилось внутри, и в какой-то миг в мозгу мелькнуло, что, может, не запугивать надо, а попробовать помочь. Иначе надо действовать — теплом, заботой и даже, может, нежностью. Он почти неосознанно провел ладонью по жестким черным кудрям, потом коснулся лба капитана, щеки… и новое, незнакомое доселе чувство захватило клирика, сердце пропустило удар, а мысли вновь вернулись в оранжерею… вот они держатся за руки, сцепив пальцы, вот капитан обнимает его… И сейчас Герман словно просил у него прощения за свою жестокость. За то, что не понял, не услышал сразу того, что комендант хотел до него донести. Клирик отошел к вделанному в стену шкафчику, на котором в ряд стояли полки с растворами и снадобьями, и долго их рассматривал. Наверху стояла стеклянная клетка, в котором шевелилось и извивалось что-то черное. — Что это? Змея? — услышал Герман позади себя голос капитана и обернулся. Тот довольно быстро пришел в себя и теперь стоял возле него, а хмель, похоже, из его головы успешно улетучился во время «урока ботаники». — Черный аспид, — пояснил Герман. — Красивое, но очень опасное создание. — Вы с ним похожи, отец Герман, — с восхищением заметил Арамона. Герман улыбнулся — сравнение с черным аспидом показалось ему лестным. — Змеиный яд в малых дозах помогает при запое, — заметил клирик. — А вам, вы уж меня простите, следует бросать пить. Или, для начала, хотя бы пить поменьше... — Это, значит, змеюка должна меня тяпнуть? — предположил Арамона, готовый уже к любым нежданным откровениям. — Зачем же так? — Герман положил ему руки на плечи и легонько привлек к себе. — Я предлагаю кое-что получше, — он сам удивился, насколько чувственно прозвучали его слова. И, прильнув губами к губам капитана, почувствовал, что решение проблемы пришло само собой — и только такой выход из положения удовлетворит их обоих.