Зеленоглазый пастушок

      Рассказывать что-либо родителям было ошибкой. Гермиона это поняла сразу после того, как получила от мамы по лицу, в качестве отрезвляющей меры. Чтобы избавить дочь от «идиотских бредней», родители отвезли Гермиону в психиатрическую клинику, но тут девочке впервые повезло. Ей попался грамотный врач, попросивший родителей оставить его наедине с ребенком.       — Рассказывай, — устало попросил он. — Расскажи мне то, что ты наговорила родителям.       — У на-на-нас… в шко-коле… — заикаясь, начала говорить девочка. Страх быть запертой в клинике становился все сильнее, почти лишая возможности мыслить.       Врач слушал запуганного родителями ребенка, очень нехорошо думая о них. Скорее всего, школа для богатых, имеющая свою историю, терминологию и соответственно… А девочка от родителей из среднего класса и, конечно же, ко двору не пришлась. То есть вместо того, чтобы перевести дочь в более адекватную школу, родители привезли ее к психиатру, еще и запугав до трясучки.       — Так, — прервал девочку психиатр. — Ты рассказываешь мне об игре, принятой в вашей школе, запомнила?       — Д-да, — ответила Гермиона, сообразив, что врач решил ее по какой-то причине спасти.       — И чтобы держалась этой версии, поняла меня? — посмотрел на нее доктор, на что девочка закивала. — Позови родителей.       — Мы ее тут оставляем? — сразу же поинтересовался мистер Грейнджер, вызвав некоторую гадливость у психиатра.       — Ваша дочь абсолютно нормальна, а раз вы так реагируете на рассказ о детских играх, то я бы вас осмотрел, — произнес врач, задумчиво глядя на побледневшего мужчину. — Не хотите у нас недельку полежать?       — Нет-нет, что вы! — попятился отец девочки, в глазах его появился страх.       — Я бы на вашем месте не запускал, — продолжил развлекаться психиатр. — Такая мнительность и подозрительность может свидетельствовать о серьезных нарушениях.       В общем, из клиники Грейнджеры почти убежали. Приехав домой, мистер Грейнджер изволил уединиться с бутылкой виски, переживая испытанный страх, а Гермиона решила все-таки пойти в полицию. На самом деле девочка действовала в рамках навязанных установок, поэтому нет ничего удивительного в том, что Гермиона Грейнджер направилась в полицейское управление города, где жила, чтобы рассказать о попрании демократии в школе, где она учится. Только…       Стоило девочке рассказать о происходящем в Хогвартсе, как высокий полицейский чин безэмоциональным голосом вызвал какого-то «эксперта», попросив затем ничего не подозревающую девочку повторить при нем. Если бы Гермиона обернулась сразу, то увидела бы красную мантию того самого «эксперта». Возможно, тогда бы она промолчала, но девочка бойко рассказывала, пока не была прервана на полуслове.       — Грязнокровка поганая! — послышалось из-за спины. — Круцио! Обливиэйт! Круцио! — все существо девочки затопила невыразимая боль, от которой она кричала, срывая голос. Это длилось, казалось, вечность…       Обнаруживший ребенка на улице в состоянии болевого шока по неизвестной причине, полицейский вызвал парамедиков, которые тем не менее успели вовремя, хотя сердце девочки нагрузки не выдержало, но реанимация справилась. Несмотря на все предпринятые меры, в сознание Гермиона пришла только к концу каникул. Она смотрела на людей, ее окружавших, с ужасом, просто с запредельным ужасом, но это, как оказалось, никого не заинтересовало. Гермиону Грейнджер просто выписали домой.

***

      Гермиона обнаружила себя стоящей на какой-то платформе, похожей на ту, с которой отправлялся Хогвартс-экспресс. Напротив девочки стояла высокая женщина, одетая в черную мантию. Незнакомка смотрела на Гермиону без привычной уже брезгливости, но с интересом, улыбаясь чему-то своему.       — Ты потрясающе наивна, — проговорила женщина. — Где-то твоя наивность граничит с глупостью. Но так ты не выживешь.       — Простите, а кто вы? — поинтересовалась девочка, ощущая себя как-то странно — не было ни страха, ни боли.       — Я Смерть, — представилась незнакомка, поднимая руку. — О нет, ты еще не умерла, хотя с каким-то фанатичным упорством стремишься к этому. Дважды отвергла руку того, кто хотел тебе помочь…       — Если я не умерла, что же я тут делаю? — удивилась Гермиона, оглядываясь.       — Я решила тебя вылечить от твоей наивности и глупости, — взгляд Смерти был страшен. — Ты узнаешь, что такое настоящий нацизм, истинная боль и безнадежность. В реальном мире тебя не будет две недели, а сколько пройдет для тебя самой, никто не сможет ответить.       — Гарри… он тоже? — внезапно поняла девочка.       — Ты не выдержишь того, через что прошел этот мальчик… — Женщина смотрела равнодушно, что пугало до писка. — А теперь иди и прими свою судьбу!       Гермиона не успела ничего больше спросить, да и сказать… в следующее мгновение сильный удар в спину сбил ее с ног. Девочка упала в грязь, и в ту же минуту что-то свистнуло. Сильная боль прошлась по спине, отчего Гермиона вскрикнула.       — Aufstehen! — услышала она. Чьи-то руки быстро подняли девочку.       — Нельзя лежать — будут бить! — по-французски произнес женский голос.       — За что?! — спросила Гермиона, захныкав.       — За то, что лежишь, — француженка была явно не в настроении что-то еще объяснять.       Их гнали вперед, по сторонам слышался лай овчарок. Глядя по сторонам, девочка видела каких-то женщин в черной форме, смотревших на них, как профессор МакГонагалл. Множество женщин, девушек и даже детей загнали в какой-то барак, опять проорав что-то. Кто понял, начал быстро раздеваться, француженка, видимо, пожалела девочку, крикнув ей, что, если не хочет быть избитой — надо снять всю одежду. Гермиона замешкалась, не готовая обнажаться, но, увидев, что других уже бьют какими-то палками, заплакала, принявшись расстегивать оказавшееся на ней платье.       Голых женщин и детей остригли налысо, обмыли холодной водой и принялись осматривать. Гермиона здесь была даже чуть младше, чем в своей жизни, поэтому волос на теле не было, но это не избавило девочку от унизительного и крайне болезненного осмотра. Кажется, она кричала, ее за это били. Потом им всем выдали полосатые платья и никакого белья. А на ноги полагались деревянные сандалии. Оказавшись в каком-то бараке, Гермиона расплакалась. Ее не успокаивали, кто-то смотрел даже с жалостью…       — Что это? Где это? — девочка не могла понять, что случилось, кто эти люди в черном, и почему они так больно дерутся.       — Это концлагерь, дочка, — вздохнув, ответила какая-то женщина. Тут только Гермиона поняла, что говорит не по-английски. — Концлагерь Равенсбрюк.       — Какое сегодня число? — тихо спросила девочка. Услышав ответ, она упала в обморок.

***

      Гарри понимал — нужна связь. Любой ценой нужно наладить связь со своими. Послать письмо дяденьке Биденко почему-то не получилось, не вышло и с капитаном Енакиевым, тогда мальчик задумался. В первую очередь надо было продумать первое донесение, а потом уже и кому его посылать. Букля была совой умной, но людей, которых назвал ее хозяин, просто не было в Магической Британии, а за рубеж совы не летали.       Гермиона уехала домой, «герой» остался в Хогвартсе, как и Гарри, кстати. Мальчику очень нужно было разобраться в том, что происходит. Уверенность наивной девочки в том, что такого быть не может, заставила задуматься Гарри. Для него происходящее было ожидаемым, а для рожденной не-магами, получается, нет. Вот именно об этом мальчик и написал в своем первом донесении. Он писал по-русски, чередуя слова с откровенным матом, отчего смысл его послания мог понять только русский. По крайней мере, так мальчик думал. Выйдя за пределы замка с Буклей в руках, Гарри внимательно посмотрел в глаза сове.       — Отнеси это письмо нашим, советским, — попросил мальчик, погладив птицу. — Мне очень важно, чтобы они получили.       — Угу, — ответила белоснежная сова, взлетая с места. Гарри смотрел вослед Букле с надеждой.       Мальчик не знал, дойдет ли письмо до «своих», но просто не мог сидеть и ничего не делать. Гарри надеялся на то, что родители девочки ее не забьют за каникулы, ведь она боялась именно этого. Впрочем, повлиять на ситуацию в целом, и на глупую наивную девочку в частности, мальчик никак не мог, поэтому занялся текущими проблемами, к которым относилась организация диверсий. Необходимо было так провести диверсии, чтобы они казались несчастным случаем. Потому что фашисты должны умирать за свой Рейх, так говорил замполит, а разведчик может умереть только в крайнем случае. Гарри чувствовал себя разведчиком, как дяденька ефрейтор Биденко. И как разведчик не смел отступать.