Зеленоглазый пастушок

      Поездку на посольском транспорте Лена не запомнила — ей было очень нехорошо, а еще она снова боялась. Страх накрывал девочку всегда неожиданно, как будто на нее давил сам факт того, что она в Британии. Осторожно уложенная на лежанку госпитального самолета, Лена вцепилась в своего Ванечку, не отпуская его ни на секунду, что создало проблемы при посадке, но улыбчивые врачи, заранее предупрежденные о белых халатах, справились. Девочка смотрела вокруг глазами испуганного котенка, успокаиваясь только от гладивших ее рук Вани и мамы Вари.       Наконец зашипел кислород, на экране появилась кривая кардиограммы, а доктора ушли в свой салон, чтобы не пугать ребенка. Лена устало прикрыла глаза, ощущая, как большая белая птица начинает движение. Осознание того, что скоро ее унесет из этой страны туда, где точно нет лагеря, наполняло девочку радостью.       — Отдохни, доченька, — погладила ее Варвара, для которой все было ясно. Прикипевшая сердцем к детям женщина не задумывалась, почему так произошло. А вот принятие детьми… Варя ожидала долгого привыкания, но вот такое — это было для нее чем-то необычным.       — Да, мамочка, — кивнула Лена, послушно задремывая. Впереди предстоял долгий путь, потому что летел госпитальный самолет не так высоко, как обычные борта — для сердечников это было важно.       Ваня думал примерно о том же, о чем и его новая мама. Варвара очень походила на маму Вани Солнцева, ореолом святости обрамленную в памяти. Не внешне, нет, лаской, добротой, материнским теплом. Образ новой мамы наложился на ту, что была убита фашистами. И теперь мальчик был готов на все, чтобы защитить ее. Ваня, так и не ставший после прошедших лет Гарри, понимал, почему его Гермиона, Леночка, приняла маму. Варвара была настоящей, все-таки, для прошедших через многое детей англичане, их менталитет, их подход детям, был, скорее, чужд. А вот Варвара…       Самолет летел под облаками, задремал и мальчик, контролируя руку девочки, а во врачебном салоне переговаривались друг с другом и госпиталем военные врачи. Госпитальный самолет бывал много где, опаленных войной детей они повидали достаточно, но вот именно так опаленных — это было впервые. Мальчик и девочка, будто сошедшие со страниц учебников…       — Видел номер у нее на руке? — поинтересовался у коллеги доктор, снявший белый халат перед тем, как работать с ребенком. — И страх у нее тот, который описывали.       — Освенцим… — о том, где именно наносили такие номера, образованные люди, разумеется, знали. — Полвека прошло, а у нас на борту девочка из Освенцима. Как так?       — Секретно, говорят, — вздохнул первый доктор. — И пацан в одиннадцать лет с сединой. Через что же они прошли в этой Британии?       — Учитывая, что нас подняли по тревоге… Оп-па, смотрите! — сидевший у монитора врач подскочил на месте, узнав характерный ритм. — Сообщите на землю!       Лена тихо заскулила, мгновенно разбудив бросившегося к ней Ваню. В открывшихся глазах девочки медленно таял ужас. Серые бараки, Лагерштрассе, аппельплац с рядами узников, что были уже почти не в состоянии стоять, но все знали — упадешь и все. Во сне девочки причудливо сплелись Равенсбрюк и Освенцим. То самое кресло, жуткая, просто невозможная боль, удары током, какие-то уколы… Голод и страх… Днем и ночью.       — Мама, можно кусочек хлебушка попросить? — спросил Ваня, прижимая дрожащую девочку к себе. — Лене сейчас надо… хоть корочку пососать.       — Лагерь приснился… — поняла Варвара, обнимавшая в этот момент обоих. — Товарищи! — крикнула она куда-то вглубь салона. — Кусочек хлеба дайте ребенку, пожалуйста.       Вцепившаяся в хлеб девочка. Уговаривавший ее не спешить, чтобы не подавиться, мальчик. Он точно понимал, что говорил, сопровождавший самолет психиатр видел это. Мужчина думал о том, что после этого рейса, профессиональная помощь понадобится уже ему. А самолет летел.       — Если я не лежу рядом, то у нее кошмары, — объяснил Ваня. — Не знаю, почему так, но, чтобы она спала, нужно, чтобы мы были вместе.       — Это нужно обязательно учесть, — произнес незнакомый мужчина, не подходя близко, страх девочки он видел. — Мы известим госпиталь.       — Спасибо… — проговорила Варвара. Женщина понимала, что легко не будет, такие испытания совсем не предназначены для детей, и что теперь будет с ними…       — Мы справимся, — улыбнулся мальчик, прижимая к себе уже успокоившуюся Лену. — Мы обязательно справимся.       От самых границ на сопровождение самолета с огромными красными крестами на бортах и крыльях поднялись краснозвездные истребители. И глядя на мелькающую за иллюминатором большую красную звезду, Ваня не замечал, как по его лицу текут слезы. «Свои» были рядом, они приветствовали, защищали так же, как в далеком военном году его защитили разведчики батареи капитана Енакиева.

***

      Специальная палата военного госпиталя принимала двоих детей и сопровождавшую их женщину. Поднятые практически по тревоге врачи и медсестры слушали сотрудника той самой конторы, которая славилась своими длинными руками. Но сегодняшний инструктаж был необычным. Фотографии одиннадцатилетних детей буквально били в сердце. Девочка, в глазах которой был не просто страх, а ужас. И шесть цифр на руке. Мальчик, с негасимой ненавистью в глазах. Вера Федоровна, пожилая медсестра, заплакала, увидев эти фотографии. На нее будто пахнула та, давно прошедшая война.       — Белые халаты не надевать, — жестко произнес сотрудник госбезопасности. — Девочка помнит Освенцим, и белый халат для нее…       — Мы помним, — сидевший в первом ряду семидесятилетний ветеран-профессор действительно помнил. Он помнил малышей, спасенных из страшного лагеря, помнил их ужас, поэтому просто кивнул. — Не беспокойтесь, товарищ. Сколько она там пробыла?       — По индивидуальному времени, порядка трех месяцев в Равенсбрюке, — ответил офицер, заглянув в бумаги. — И около полугода… там. От татуировки до газовой камеры.       — И она все это помнит?! — Вера Федоровна держалась за сердце.       — Помнит, — кивнул сотрудник госбезопасности. — Если бы не пацан этот, да не женщина, ставшая матерью…       — А что пацан? — внимательно посмотрел на офицера профессор, понявший, что с мальчиком не все так просто, ибо ненависть, сиявшая в глазах пацана…       — А пацан… — вздохнул сотрудник, раздумывая, как рассказать историю мальчика. — Он помнит другое. Руки убитой немцами матери, умершую от голода сестренку, три года скитаний, унижений, страха и пусть маленьких, но диверсий. Он помнит заботу наших солдат, и гестаповский подвал. Пацан держал на себе девочку, защитив ее… Во враждебном окружении.       — Мамочки!.. — всхлипнула молоденькая медсестра, мама которой прошла и партизанский отряд, и концлагерь, выжив только чудом. Девушка слышала мамины рассказы и даже представить себе не могла, что когда-нибудь увидит ребенка, что только что… оттуда.       — Самолет сядет через час, — вздохнул офицер. — Никаких белых халатов, черной одежды, пижаму из детского отделения.       — Итак, — взял слово профессор. — Детей укладываем в одну постель, все поняли? Девочка никого из нас к себе не подпустит.       — А как тогда? — удивилась кто-то из докторов.       — Через пацана все, — вздохнул вспомнивший давно прошедшее врач. — Уколы, манипуляции — все через пацана, даже судно. Девочка в таком состоянии, что любой стресс может стать последним.       Врачи и медсестры расходились по своим местам, где возможно, объясняя ходячим больным, почему в этот коридор нельзя. Совсем нельзя, потому что состояние мальчика, державшегося на своей ненависти, тоже было не слишком веселым. Стоит закончиться его личной войне, и организм ребенка жестоко отомстит за все. Это был специальный военный госпиталь, и доктора в нем работали опытные. Теперь оставалось только ждать. Как дети примут новое место?

***

      — Вот и прилетели, — задумчиво произнес сопровождавший самолет врач. Его задумчивость была объяснима — девочка нестабильна, как ее передвигать…       — Давайте я доченьку на руки возьму, товарищ доктор? — предложила Варвара, понимая, что происходит с Леной. — Тогда мы не будем бояться, правда?       — Правда… — прошептала девочка, крепко державшаяся за Ваню. — Только, чтобы Ванечка…       — И сыночек с нами пойдет, — мягко улыбнулась женщина, поднимая на руки несмело улыбнувшуюся Лену. От усилия повязанный ранее на голову платок сполз, но Варвара этого не заметила.       На опустившейся аппарели стояла женщина с большой уже девочкой на руках и смотрела так, что встречавшие самолет офицеры и военные доктора просто взяли под козырек, приветствуя мать. Варя слегка улыбнулась, увидев, что все в порядке и детям никто не угрожает. Она двинулась к санитарной машине, выглядевшей немного футуристично из-за зализанных обводов, Ваня поспевал за женщиной, внимательно глядя по сторонам. Вскоре автомобиль в сопровождении милиции двинулся туда, где детям абсолютно точно помогут.       Лена чувствовала себя необыкновенно. На душе вдруг стало как-то очень спокойно, куда-то спрятался мучивший девочку страх. Таких ощущений она еще не испытывала, поэтому лежала рядом с Ваней, прижавшись к нему, блестя глазами. Разговаривать не хотелось, а за окном проносились троллейбусы и автобусы, весело прыгали дети и сияло солнце.       Ваня чувствовал себя… пожалуй, дома. Ненависть, желание убивать, как-то растворились, исчезая, отчего накатила сильная слабость. Уложенный на лежанку рядом с прильнувшей к нему девочкой, мальчик чувствовал себя каким-то очень маленьким. Почему-то захотелось плакать, как в детстве Вани Солнцева. Просто выплакать все, что с ним случилось, и чтобы это все исчезло в серой хмари.       Варвара увидела слезы на глазах мальчика, все сразу поняв. Она встала со своего места и, балансируя в салоне стремительно движущейся машины, подошла к детям, чтобы обнять их. Откуда с улицы донеслось: «Прижаться к обочине, пропустить колонну», звуки музыки, непонятно, как пробившиеся сквозь вой сирены санитарного транспорта. Родные звуки заставляли улыбаться.       — Мы теперь дома? — тихо спросил Ваня, наслаждаясь руками мамы. Пожалуй, он в этот момент полностью принял Варвару как маму, без задних мыслей и без страха.       — Мы дома, сынок, — очень мягко, ласково произнесла Варя, прижимая к себе мальчика. — Мы теперь навсегда дома.       Автомобиль остановился, его задние двери открылись, показались четверо солдат-медиков в своей форме. Халатов на них не было, зато были пилотки с красной звездой, отчего Ваня заулыбался. Глядя на него, несмело улыбнулась и Леночка, вдруг почувствовавшая себя маленькой-маленькой. Ей улыбались военные в форме, смутно похожей на ту, что иногда мельком появлялась во снах, а красные звезды дарили какую-то необыкновенную уверенность.       Девочка знала, что их привезли в госпиталь, и заранее старалась не пугаться, но вокруг были военные и никого в белом халате. Их с Гарри, не расцепляя сдвоенную каталку, провезли по двору, а затем на руках подняли на первый этаж, переложив затем в широкую кровать. Какая-то женщина подошла к обоим, заглядывая в глаза, и было столько доброты на ее лице, что Лена и не подумала пугаться.       — Меня зовут бабой Верой, — произнесла Вера Федоровна. — И вы так зовите. Сейчас мы вас в пижаму оденем, девоньку Ванятка, да?       — Да, — кивнул мальчик, глядя на так похожую на бабушку из жизни Солнцева женщину. — Я переодену, только… Помогите подняться.       — Вера Федоровна, я переодену, — Варя, разумеется, знала эту женщину. Пожилую медсестру в госпитале знали все, скольким она веру в себя подарила, на ноги поставила — не счесть. — Дети не будут пугаться, а то Ванечка ослаб чего-то.       — Война его отпустила, дочка, — назвавшаяся бабой Верой отлично знала, как оно бывает. — Вот и ослаб. Сейчас мы деток переоденем, покормим, а там и доктора придут поглядеть на наших героев.       — А разве мы герои? — удивилась Леночка, ничего героического за собой не помнившая.       — Вы герои, деточки, — погладила ее Вера Федоровна. — Настоящие, даже не сомневайся…       Переодевала Варвара медленно, осторожно, но Ваня не знал, что нужно смущаться, а Лена тоже уже не умела. Она была в безопасности, среди своих, понимая, что Британия и Хогвартс остались где-то вдали. Девочка спокойно принимала руки мамы, переодевавшие ее так мягко и ласково, что этим действием хотелось просто наслаждаться. Вот тело ее на прикосновения реагировало, конечно… Пожилая медсестра отлично знала, что время лечит, но видеть узнаваемый номер на руке совсем юной девочки ей было просто страшно.