Господин октября

      Трудно вспомнить точный момент, когда меня начали сравнивать с братом. Временами мне казалось, что этот момент — мое рождение; от безобидных фраз вроде «твой братик заговорил раньше», «хорошо кушай, чтобы дорасти до брата» до «учись не хуже брата» и «ты ни на что не годен, в отличие от брата».       Пример для подражания. Образец. Идеал. Божество с Олимпа, до которого не дотянуться простому смертному, пусть и родному по крови, ведь тот получился бракованным. Я ничуть не удивился, когда нашел результаты теста на отцовство, хотя мы с братом оба походили на отца. Но коль первый твой ребенок получился гением (весь в тебя!), сложно принять то, что менее способный — тоже твой.       Отец долго ходил хмурым, не обрадованный тем, что я оказался таким же его творением, как и старший сын. Наверное, факт измены его бы утешил больше. Но вина все равно в итоге на жене: не изменила, так подпортила его священный род. Хотя и это он ей простил за старшего ребенка, но третьего завести все же не осмелился — а то вдруг виновата все же не жена.       От меня ждали того же, чего брат добивался на пять лет раньше — и никого не волновала его фора. Мне приходилось прыгать выше головы, и не столько собственной, сколько братской в мои же годы. Я достигал того, чего и он не мог пять лет назад... Но этого было недостаточно. Ничего не было достаточно, чтобы меня воспринимали полноценным человеком, а не бракованным изделием.       И все же лучше быть бракованным изделием, чем пустым местом. Так что мне в каком-то смысле повезло: я существовал.       Несмотря на то, что меня вечно унижали на фоне брата, я его не ненавидел. Поначалу восхищался, мечтая однажды до него дорасти — как и велели родители. Но по мере того, как я взрослел и груз ожиданий рос, розовые очки с меня спадали, позволяя увидеть в брате простого человека, которому не повезло родиться старшим так же, как мне — младшим.       Мы не были близки и не стремились сблизиться, но главное, что не враждовали. А потом наши дороги разошлись. Я в кои-то веки оправдал родительское разочарование и взаправду разрушил их надежды, поступив не в тот колледж, в который они хотели. Странно, что им это не понравилось, ведь я сделал в точности все так, как обычно и поступал по их словам. Мне дали неделю на то, чтобы покинуть отчий дом... И я наконец-то вздохнул свободно. Приходилось совмещать учебу и работу, чтобы как-то оплачивать жилье, но мне не было это в тягость — дом, оставленный за спиной, развернулся крыльями.       А брат продолжил чахнуть в клетке родительских надежд. Но разве они были для него когда-то клеткой? Он никогда не подводил семью, поэтому я за него не волновался. Да и он не волновался за меня, когда я порвал с родителями, так что совесть меня не грызла.       К чему я все это вспоминаю, когда оно не имеет отношения к тому, что я тщусь разглядеть сейчас перед собой?       — А последним именем было...       Наверное, я все-таки совершил ошибку — и вовсе не тогда, когда огорчил родителей.       А тогда, когда решил, что за брата не стоит волноваться. Когда подумал, что он спокойно вынесет все то, что было уготовано для нас обоих.       Я уже так свыкся со смрадом сгнившей тыквы, что перестаю его ощущать. Как и собственного сердцебиения.              

***

      Несмотря на то, что последние годы я не бывал в отчем доме, поход в морг выпал на мою долю. Я надеялся, что полностью устранился от родителей; надеялся, что все заботы о них — и прижизненные, и посмертные — лягут на плечи брата вместе с наследством. Я не собирался на что-то претендовать точно так же, как и помогать, да и не думал, что моя помощь кому-то понадобится. Разве нуждаются боги в помощи простых смертных?       Но когда случилась трагедия, связаться с братом не смогли, и в морг поехал я. А оттуда — в родительский дом, за бумажками. Я мучительно вспоминал адрес, сверяясь с картами, и сильнее убеждался в том, что юность — пройденный этап. Пережитый, забытый и похороненный так же, как скоро предстояло родителям, которых я тоже узнал с трудом.       Но когда я добрался до старого дома, то сразу все вспомнил. Каждую царапину на двери, которую не меняли с моего ухода. Глазок, зияющий то ли злорадством, то ли радушием.       И унижения, и постоянные скандалы, и разочарования, и дух валерьянки, и едкие мази матери, отравлявшие приторные и терпкие духи, которые будто все еще просачивались сквозь щели. Мне подурнело. Руки затряслись, когда я вставил в скважину ключи, найденные при родителях — своих у меня не было. Я возился с замком целую вечность. Закрадывались подозрения — и надежды — на то, что замок все-таки сменили. Что я ошибся дверью. Что юности, проведенной за ней, не было никогда.       Но в итоге дверь поддалась — и утянула меня в мир детских кошмаров.       Пахло совсем не так, как я помнил. Ни валерьянки, ни духов.       Затхлость и забвение. И сладковатая, тошнотворная гниль, которую ни в каком сне не примешь за испорченный травами парфюм.       Я закашлялся, вмиг забыв обо всех кошмарах. Дом никак не изменился, но я все равно его не узнавал. Возможно потому, что изменился я. Или потому, что изменился запах, а вместе с ним пропали ощущения из прошлого.       Я прошел дальше и закрыл за собой дверь, и зловоние сгустилось. Легкие скрутились, а рука потянулась к носу. Что здесь случилось за две недели, которые родители провели на отдыхе?       Со стороны гостиной донеслись шаги. По телу разлилось напряжение, пальцы крепче сжали ключи. Природа не наградила меня выдающимися данными, а к старому дому я и вовсе не хотел иметь никакого отношения, но это не повод дарить его всяким проходимцам. Шаги становились громче, но слышал я их все хуже, ведь мое сердцебиение становилось громче вместе с ними и заполоняло уши. К взмокшей спине противно приклеилась ткань футболки.       И вот в проеме гостиной показался мужчина. Он замер, уставившись на меня, и я ответил ему тем же, постаравшись приосаниться. И почувствовал, как вслед за футболкой ко мне прилипает джемпер.       Напротив меня стоял отец, которого часом ранее я опознал в морге. Мне казалось, что я забыл его лицо; оно вспомнилось лишь в морге, а теперь предстало передо мной живым. Но вот мужчина подал голос, называя мое имя, и я понял, что это не отец — лицо его вспомнилось сегодня, но голос, упрекающий меня за само существование, я не забуду никогда.       И позвавший меня голос отцу не принадлежал.       — Брат.       Он шагнул мне навстречу, слегка улыбнувшись, и мои плечи расслабились. Когда он подался ко мне, чтобы слегка приобнять, в его глазах мелькнул лихорадочный блеск. Вряд ли я выглядел лучше, но кулак с ключами не разжимал, все еще ошарашенный сходством брата с отцом.       А я еще считал, что сам похож на отца.       — Мне сказали, что тебя не могли найти... А ты в это время был здесь? — сдержанно процедил я. Удивление схлынуло, уступив место раздражению. Никогда бы не подумал, что брат будет жить с родителями до таких зрелых лет, но не эта мелочь вскипала в груди негодованием.       Он отстранился с недоумением, и я спрятал ключи в карман, глянув на него исподлобья. Впервые встретив его за долгие годы, я осознал, что совсем по нему не скучал. Вместо радости меня обуяла такая глухая ярость, что и запах перестал быть противным: как брат посмел спокойно прохлаждаться у родителей дома, когда я опознавал их в морге?       — Неужели ты не знаешь? — Из меня вырывалось чуть ли не шипение. — Они погибли. Наши... — следующее слово я вытолкал из себя с трудом: — ...родители.       Брат приложил ладони к губам, как в дешевой театральной постановке, и тяжелым шагом вернулся в гостиную, чтобы опуститься на диван. Я последовал за ним, все еще исполненный злостью. Брат — недосягаемое божество — съежился в углу дивана и вдруг предстал передо мной невообразимо маленьким. Слабым. Зверьком.       И стоило мне ощутить слабость того, на кого мне надлежало молиться, как буря внутри улеглась. Я сел возле старшего брата, ощущая себя куда более зрелым, чем он.       — Ты не знал? До тебя пытались дозвониться.       — Нет... Я не слышал звонков. Как... Как это случилось?       — Авария... Причем такая, в которую сложно попасть в здравом уме. Есть подозрение, что в дороге им стало плохо, но это еще будут выяснять. Возможно, чем-то отравились, потому что при них был пакет с каким-то закусками... Но какая теперь разница?       Длинная ладонь брата сползла с его лица и безвольно свесилась с коленей.       — Ясно... — только и выдохнул он.       В непонятном порыве я сжал его холодные пальцы в своих. Брат не видел мертвых родителей, но их смерть наверняка ударила по нему сильнее, чем по мне, ведь именно он оставался с ними все эти годы.       Его пальцы дернулись — и, как мне почудилось, уголки губ тоже. Но я отмахнулся от мимолетного видения: вместе со спокойствием ко мне вернулись запахи. Гнилое зловоние душило меня все сильнее. Я повел носом и заметил тыкву, водруженную на журнальный столик в углу, словно на какой-нибудь чертов алтарь. С вырезанными глазами и зубастой пастью.       Не гнилую, но невыносимо смердящую.       — Хэллоуин? — спросил я коротко.       Брат медленно вынырнул из прострации, переведя в угол мутный взгляд, и его губы едва шевельнулись.       — Хэллоуин.       Чертов октябрь.              

***

      Все-таки они отравились — и потому потеряли управление. Отравились какими-то семечками! Что за нелепая смерть. Даже я не был настолько нелепым в их глазах.       Я не планировал устраивать проводы и уж тем более кого-то на них приглашать, но брат настоял. «Соседи были с ними в хороших отношениях, не будем их обижать», — так он сказал. Что ж, ему лучше знать — это не я жил почти тридцать лет под родительским боком.       И почему-то брат захотел собрать гостей дома.       Меня это не воодушевляло, но и спорить желания не было. Все равно я открестился от родительского дома, и потому не мне решать, кого сюда приглашать и что здесь устраивать.       Слово за слово я узнал, что многообещающий брат не добился больших успехов в жизни. Не достиг Олимпа, с которого сошел. Хотя, может, научный сотрудник в захудалом институте — это именно то будущее, которое прочили нам родители... Мне это неведомо. Но я снова порадовался тому, что сбежал. Меня никогда не прельщала наука.       Стол мы разложили все в той же гостиной, под тем же взором зубастой тыквы. Или, может, брат все-таки водрузил новую, но отвратительный запах никуда не делся, и проветривание не спасало. Я порывался выбросить оранжевое чудовище, но брат не позволил. Казалось, что он готов стоять за тыкву горой.       — Разве ты не чуешь вонь?! — чуть ли не заламывал руки я.       — Нет. Не чую.       — А как же гости? Вдруг они решат, что это издевка над мертвыми?       — Нет... — протянул брат, странно улыбнувшись. — Ведь Хэллоуин — как раз тот самый день, когда почитают мертвых.       И я сдался.       Но гости ничего не замечали. Неужели обоняние меня обманывало? Или народ просто тактично не подавал виду? Но трапезничали все без труда, а я не мог заставить себя проглотить ни кусочка, и потому демонстративно ковырял тарелку. К счастью, на меня не обращали внимания, увлекшись выпивкой и бессмысленной болтовней.       Порой и пустым местом быть неплохо.       Минуты превращались в часы, и я с нетерпением ерзал, не в силах дождаться ухода гостей. От запаха тыквы мне дурнело все больше.       Но дурно, как выяснилось, было кое-кому еще.       Один из гостей выронил вилку, и все невольно повернулись к нему. Вот он как будто бы наклонился, чтобы ее поднять... И мешком рухнул на пол. Началась суета. Крики, охи, топот. Упавшие стулья и разбитые рюмки. Искусственное дыхание, массаж сердца и нашатырь. Тягостное ожидание скорой.       Приехавшие врачи констатировали смерть, и так поминки плавно подвели к очередным похоронам.       Краски покинули лица гостей. Кто-то не сдерживал слез, на других читалось смятение, а на ком-то — страх. И мы всех отпустили. Когда за последним гостем закрылась дверь, мне подумалось, что на похороны внезапно умершего соседа вряд ли придет кто-то из тех, кто был на этих.       Плохой знак.       Мы с братом молча убирали стол, и давящая тишина сковала мою голову напряжением. Увидев на столе тарелку с тыквенными семечками, я решил, что уже брежу: ее точно не было, когда мы накрывали стол.       — Кто в здравом уме поставит на поминальный стол тыквенные семечки? — проговорил я, массируя пульсирующие виски. Усталость последних дней, накопившись, вылезла только теперь.       Брат, проигнорировав вопрос, метнулся ко мне и усадил на диван.       — Тебе плохо?       — Терпимо.       — Налить воды?       — Почему при недомогании всегда предлагают воду, как в паршивых мыльных операх? — цыкнул я, но горло внезапно оцарапало сухостью. — Ладно, давай.       Повозившись у стола, брат подал мне стакан воды. Я выхватил его и жадно глотал так, словно неделю провел в пустыне. А, выпив все до последней капли, почувствовал на себе пристальный взгляд брата. Изучающий... Или ожидающий. Томительный.       Я протянул брату стакан и спросил с нервным смешком:       — Чего смотришь? У меня что-то на лице написано?       Головокружение усилилось, и я не понял, кто кивнул: брат или же его двоящаяся копия.       Он поставил стакан рядом с тыквой. Которая теперь, в моем расплывающемся мире, и моргала, и шевелила ртом. И заговорила голосом брата:       — Наконец-то... А я уже думал, что не заставлю тебя ничего проглотить.       Боль усилилась и добралась до живота. Не зная куда себя деть, я согнулся и вцепился в волосы. Череп раскалывался на миллионы осколков, и я с трудом удерживал себя в сознании.       Когда брат положил руку на тыквенную голову, в моей разорвалась бомба боли.       — Надеюсь, вы довольны, господин. Все случилось так, как вы желали.       Он разговаривал с тыквой? У него не все дома? Или это у меня начались галлюцинации? Отчего мне так плохо?       Липкий пот пронзил меня, а вместе с ним безумная, абсурдная — и единственно возможная — догадка.       — Надеюсь, ты меня не травил, — выдохнул я сквозь стиснутые зубы.       — Надейся... — донесся до меня шепот брата.       Мир расплывался все больше, и в этой тошнотворной галлюцинации мне почудилось, что брат гладит тыквенную голову. Или же не почудилось…       Мне стало по-настоящему дурно. Грудь сковало обжигающим холодом, тело зашлось в мелкой, неконтролируемой дрожи.       Это было не только отравление. Это был страх. Древний, животный. Который заставляет кролика замирать перед удавом и смиренно встречать гибель.       — И зачем? — губы мои немели. — Мы же… — дыхание прерывалось. Задыхаясь, я кашлял, будто пытался сбросить с горла невидимые тиски. — Не враждовали…       — Ничего личного, братец. Таково желание господина... — Разговаривал брат со мной, но я не был уверен, что смотрел он тоже на меня. А не на тыкву.       Я уже ни в чем не был уверен. Даже в том, что еще живу.       — Тыквы?       Кашель учащался. От наступающего ужаса или от отравы? Я должен бежать. Снова бежать из проклятого дома, сводящего хозяев с ума.       Но в этот раз я не мог. Мои ноги, пораженные страхом, налились свинцом.       Не стоило сюда приходить.       Брат засмеялся.       — Ты слышишь себя? Ты безумен! — Он смеялся, смеялся и смеялся, пока не охрип. Пока звуки вокруг меня постепенно затихали, а вакуум оборачивал в кокон. — Как тыква может быть моим господином?! Мой господин… Он лишь общается со мной через тыкву.       Наверное, даже со дна океана было бы слышно лучше, чем через вязкий вакуум, сгустившийся вокруг, но я цеплялся за каждое слово, которое еще мог уловить.       Склоненный к своим коленям, я увидел — но не услышал — шаги брата.       — Первыми он назвал имена родителей.       Шаг. Четыре ноги вместо двух.       — Потом соседа...       Шаг — и темный туман заволок глаза.       — А последним именем было...       Он приблизился ко мне вплотную, но я уже этого не увидел. Он наклонился к моему уху и что-то сказал, но я этого уже не услышал.       Только почувствовал.       «Твое».