Мигрень

***

У Минхо мигрени. Но это не первое, что Джисон о нем узнает. Их познакомил общий друг — Феликс — на вечеринке по случаю дня рождения самого Феликса. Они собрались в загородном коттедже, надули шарики, включили музыку. Заказали пиццу, достали напитки с закусками и в целом отлично проводили время. Минхо среди всех выделялся. Он не был особо болтлив, но вел себя дружелюбно: вставлял шутки, реагировал на замечания других, поддерживал темы беседы, когда мог. Распознать в нем интроверта было несложно, Джисон и сам был интровертом, только, в отличие от Минхо, был куда активнее. Но Минхо, бесспорно, был красивее. Минхо был самым красивым человеком в коттедже. Красивее всех девчонок, всех парней. Соперничать с ним мог разве что Феликс, но у Феликса красота была совсем другая, недосягаемая, редкая. Феликс производил впечатление ангела, хрупкого волшебного существа, способного рассыпаться от грубого прикосновения. Минхо… Был человеком. Но человеком самым красивым из всех, что встречал Джисон. Он был утонченным, но в каждом его жесте и взгляде читалась сила. Костяшки изящных пальцев были стерты, будто он регулярно дрался. Минхо не был мускулист, но Джисон отлично понимал: под одеждой скрывается подтянутое тело. Минхо следил за собой, за своей кожей, своей одеждой. Даже ботинки у него были начищены, а как от него пахло! Запах был тонким, почти что не ощущался, но оттого хотелось только вжаться носом ему в шею и хорошенько занюхнуться. Если вам не знакомо это чувство — вы не нюхали хорошего парфюма. Джисон долго пытался понять: он хочет быть Минхо или с Минхо? Косился на него весь вечер, подмечая в его лице и поведении все больше привлекательных черт. Его нос был великолепен. Его голос ласкал слух. Плечи у него были уже, чем у Джисона, но Джисон почему-то не сомневался, что этот человек без проблем закинет его на плечо и унесет… Ну, куда-нибудь. В общем, если Джисон хотел стать Минхо — то только для того, чтобы хорошенько на самого себя подрочить. Так что все стало довольно очевидно. Но Джисон не был из тех, кто легко знакомится с людьми. Ему было сложно подбирать темы, сложно обращаться не ко всем, а к кому-то конкретному. К тому же он боялся быть разоблаченным — не хотелось, чтобы его интерес поняли сразу вообще все. Тогда он еще не знал, что пялился на Минхо так усердно, что его и так разоблачили. И еще он боялся быть слишком навязчивым. Вдруг у Минхо кто-то есть? Или он никого не ищет? Вдруг Джисон не в его вкусе? В общем, каждая его попытка хоть как-то заговорить с Минхо оборачивалась икотой и заиканием. А потом Минхо вдруг начал как-то стремительно грустнеть, словно только что узнал ужасные новости. Он перестал следить за ходом беседы, перестал даже смотреть на окружающих. Его взгляд помутнел и бесцельно бродил по столу и рукам присутствующих. «Залип» — так это иногда называют. Потом он и вовсе поднялся из-за стола и тихо пошел к лестнице. Феликс сказал ему что-то типа «ты в норме?», но Минхо лишь неопределенно помахал рукой и поднялся в спальню наверху. В тот вечер он к ним больше не спустился, а утром уехал до того, как у Джисона прошло похмелье. Джисон, конечно же, не стал спрашивать, что случилось, а просто так ему никто ничего не рассказал. Феликс не стал говорить даже о том, что заметил интерес Хана к другу — просто намекнул, что в следующий раз позовет Минхо снова. И он зовет: в кино. Сам Феликс приходит со своим парнем Хёнджином, так что у них выходит что-то вроде двойного свидания. Ужасно неловкого двойного свидания, где двое — настоящая парочка, а другие двое едва находят темы для обсуждения. Минхо не особо активничает: отвечает на вопросы, препирается с Хёнджином в шутку, после фильма бомбит на игру актеров. Но с Джисоном говорит нейтрально, без пренебрежения, но и без признаков интереса. Однако посиделки в баре все сглаживают. Они с Минхо внезапно выясняют, что оба любят аниме, и после продолжительного баттла «а ты смотрел?» обмениваются Инстаграмами. Получается это так легко и словно бы между делом, что по Минхо невозможно понять, заинтересован ли он в продолжении общения. Он снова уходит первым, сославшись на головную боль. Джисон не придает этому значения. Ночью, пока алкоголь еще не выветрился, он подписывается на Минхо и отмечает его на фотке со стаканами. Минхо не онлайн, но так даже лучше: Джисон без зазрения совести изучает профиль. Там, впрочем, нет ничего интересного. Какие-то селфи, какие-то виды, пара фото с друзьями. Сторис нет. Даже в Инстаграме Минхо оставался ровно таким, каким и был в жизни. Джисон, внезапно заволновавшись, проверяет свой профиль. Скрывает парочку старых размытых фото, просматривает сторис, чтобы убедиться, что не будет выглядеть в глазах Минхо совсем уж придурком. И засыпает, потому как больше сил ни на что не осталось. Утром он первым делом проверяет телефон. Минхо на него подписался. Просмотрел историю с отметкой, но не другие сторис. Фотки не лайкал. И, конечно же, ничего не писал. Но Джисон понял: это шанс. К тому же был повод написать, поэтому он и написал: «как голова?». Минхо ответил минут через 20, что с ним все уже хорошо. Они чуть-чуть повспоминали прошлый вечер, обменялись шутками и… Все затихло. Чуда не произошло, но разве оно когда-то происходит? Шатко-валко они все же начали общение. Джисон присылал Минхо мемы из аниме, иногда спрашивал «ты это смотрел?» и читал рецензии. Минхо изредка, о чудо, ставил реакции на его сторис. Потом заболел Феликс, и Джисон, который знал его намного меньше, чем его знал Минхо, спросил у последнего, нет ли у Феликса аллергии на цитрусовые. Минхо ответил, что нет, у него вообще нет никаких аллергий. Джисон написал «спасибо». А Минхо пригласил его в бар. Так они начали общаться уже чуть ближе. Ходить вместе по барам, иногда в кино, иногда на какие-то необычные выставки (Минхо был фанатом этого дерьма). Постепенно они разрушили барьер неловкости между ними, и оказалось, что им обоим только дай о чем-нибудь потрындеть. Темы лились из них одна за другой, без остановки. Они много шутили, иногда не очень уместно, иногда излишне грубо. У Минхо был жесткий и немного специфичный юмор, от которого Джисон чувствовал себя слегка униженным, но в приятном смысле. Он, черт возьми, даже не знал, что унижать можно приятно, но у Минхо это отлично получалось. Потом Минхо впервые пригласил его в гости — посмотреть аниме. Потом Джисон пригласил Минхо поиграть в видеоигры. Они начали иногда собираться у кого-то из них. Потом это стало происходить все чаще. Тогда Джисон еще не знал, что у Минхо мигрени. А узнал случайно. В день, когда Минхо должен был приехать в гости, Джисон собирался предложить ему встречаться. Он был вполне уверен в своем интересе и чувствовал интерес ответный. Ходить вокруг да около он устал, как и мучаться от неведения. Он ждал встречи весь день, а за час до нее Минхо вдруг написал «извини, не смогу приехать, голова болит». И больше ничего. До самого утра. А утром просто еще раз извинился и предложил встретиться в другой раз. Можно даже у него. Джисон, если честно, не понял прикола. У него тоже бывало, что болит голова, но он никогда не отменял из-за этого встречу. Ну, выпил таблетку — и иди. Ладно если бы Минхо опоздал, но отменять из-за головной боли? Больше похоже на отмазку, чем на реальную причину. Но Джисон, конечно же, обвинениями решил не бросаться — не его это был стиль. Просто в следующий раз, когда они собрались, осторожно напомнил об этом инциденте. Тогда-то Минхо и сказал: — Да, это была мигрень. Со мной такое довольно часто. Джисон прежде слышал это слово, но только в кино. Думал, это просто какое-то альтернативное название головной боли — и все. Он и сейчас так подумал, поэтому со смешком спросил: — Неужели боль была сильнее желания увидеть меня? А Минхо не рассмеялся в ответ. Джисон тогда начал понимать, что чего-то о мигренях не знает. Он даже почитал об этом, но, если честно, ничегошеньки не понял. Ну, болит и болит. Сильно, неожиданно. Можно выпить таблетку и все пройдет, разве нет? Минхо в подробности особо не вдавался, туманно поясняя, что Джисон не понимает, что это такое. Джисон не понимать не любил, а потому злился. Если это так серьезно — почему не рассказать? А если это не так серьезно — какого черта Минхо использует это как аргумент, чтобы вечно пропадать посреди разговора, не приходить на встречи и уходить с них раньше всех? Что такого особенного в этих мигренях? И Джисон сделал то, что делать вообще-то не надо. Он пошел к Феликсу. Конечно не с прямым вопросом — это тоже было не в его стиле. Он начал осторожно, издалека, медленно подводя к Минхо и его головным болям. А Феликс сказал, мол, да. Мигрени — жуткое зло. У него такое случается с мамой и сестрами. Его как-то пронесло, но он в целом понимает, насколько это мучительно. Джисон спросил: а в чем мучения? Можно же выпить таблетку! — Они не помогают, — ответил Феликс, и в его голосе отчетливо чувствовалась та же сдержанность, что проявлял Минхо, когда речь заходила о мигренях. — Иногда то есть помогают, а иногда нет. Иногда нужна большая дозировка, а иногда сработает только одна таблетка из трех разных. У самых сильных в побочках сонливость и в туалет чаще хочется. Ну и еще всякое разное. Джисон тогда задумался, потому что от обычных таблеток с ним такого не случалось. А Феликс продолжил: — Но еще бывает аура — там вообще жесть. Но ты сам почитай, если интересно. И не злись на Минхо, он правда неспециально. Джисон решил почитать. Узнал о провокаторах и о том, что иногда их может не быть. Узнал об ауре и обо всех ее жутких проявлениях. Посмотрел интервью с врачами и больными. Некоторые женщины даже плакали, рассказывая о том, через что им приходится проходить во время мигреней. Было там и про обмороки, и про рвоту с расстройством желудка, и про слепоту с потерей слуха. Джисон смотрел и не верил. Читал и не верил. Голова действительно может болеть настолько, чтобы потерять из-за этого сознание? Он решил, это надо обсудить с Минхо. Все, что он узнал. Никто ведь не объяснит лучше того, кто через это проходит. — Обморока у меня не было, — сказал Минхо. — Остальное все было. — Даже понос? — И запор тоже. — Рвота? — А, вот еще не рвало, да, — поправился Минхо. — Но однажды я опоздал на встречу на сорок минут, потому что час сидел у унитаза и ждал, вырвет меня или нет. Даже позавтракать не смог — боялся, что по дороге все же вырвет. — Потеря зрения? — Ну… Это не полная потеря зрения. Ты как бы видишь, но… — Минхо вздохнул, подбирая слова. — Видишь очертания, силуэты. Читать не можешь, писать тоже. Будто мимо смотришь постоянно. Если спросишь про слух — тоже было. Будто пробки в уши вставили и под воду запихнули — слышишь только свое дыхание. Мерзко. Джисон спросил: от чего так? Минхо сказал: от яркого света. От громкой музыки. От сильных запахов. От духоты и толпы. На перемену погоды. Иногда от нервов или от голода. — А иногда просто потому что очень надо пописать, — признался он с виноватой улыбкой. Джисон тогда вроде понял, что такое мигрени. Типа, по-настоящему понял. И они с Минхо продолжили общаться как прежде. Снова посиделки, снова бары и прогулки. Регулярное общение в сети, все как обычно. А потом Минхо купил книжный шкаф и попросил Джисона помочь ему с перевозкой книг от мамы. Так Джисон познакомился с мамой Ли, хотя, кажется, был единственным, кто придал значения этой встрече. Дома у Минхо они собрали шкаф и начали переставлять книги. И вот тогда Джисон заметил. Все было как в их первую встречу: Минхо вдруг перестал говорить, взгляд стал рассеянным, и сам он как-то хуже держался на ногах. Джисон понял — это оно. Но Минхо и сам сказал, что ему нужен перерыв. — Голова болит, — слабо пояснил он. — Ты… Как хочешь, в общем. И он ушел в другую комнату, закрыв за собой дверь. Джисон, стараясь не шуметь, закончил разгружать книги. Немного вытер пыль. На тот момент прошел уже час, так что он решил рискнуть и, тихонько поскребшись в дверь, спросил: — Тебе нужно что-нибудь? В комнате было темно и неожиданно прохладно. Минхо даже не пошевелился. — Уйди. И больше он ничего не сказал.

***

Иногда мигрень начинается с головной боли, и, если повезет, ты успеешь выпить таблетку и тогда до худшего не дойдет. Иногда голова так и не начинает болеть, но случается аура. Иногда мигрень начинается резко, словно кто-то сильно ударил тебя по голове. Ощущается это так же: смазанная координация, рябь перед глазами, проблемы со слухом и так далее. В любом случае мигрень — это повод умереть. Минхо искренне так считает. Мама заметила, что голова болит у него уж как-то слишком часто, когда ему было 14. Его протащили по врачам, проверили все, что только могли. Сказали — наверно потому что сутулый. Велели спать на жестком и обязательно — на ортопедической подушке. Стало получше, но проблемы это, конечно же, не решило. Сильные боли начались у него лет в 20. Тогда он приучился пить таблетку заранее, если шел в шумные места. Отказался от сильного парфюма и старался не перебарщивать с алкоголем. Постепенно развилась антипатия к громким людям, лишним прикосновениям и дурному вкусу на одеколон. Он не стремился стать особенным — за него все решили и выбрали. Лет до 23 он неплохо справлялся. Работал, гулял с друзьями, встречался с кем-то. А потом понял — чем он старше, тем хуже мигрени. Появилась аура. В первый раз оставшись без слуха, он чуть с ума от страха не сошел, думал, это навсегда. Так же было с потерей зрения: он сидел на работе, печатал документ и вдруг понял, что не видит букв. Ни на клавиатуре, ни на экране. Просто два слепых пятна там, куда он смотрел. И никому ведь не объяснишь, не пожалуешься. Он просидел часа три, имитируя работу, прежде чем его отпустило. Совсем тяжко стало в 26, когда начала страдать речь. К этому возрасту он уже четко знал: пока болит голова — надо отдыхать. Он закрывал шторы, по мере возможностей избавлялся от чужеродных звуков и ложился спать. Или просто лежать, потому что, как он выяснил печальным опытом, спать с головной болью тоже не всегда получается. Ни о каких встречах и речи быть не могло, он даже научился уходить раньше, если чувствовал, что голова начинает болеть. Но речь — это было совсем страшно. Он забывал слова и целые предложения. Путал одно с другим. Подвисал прямо посреди мысли. И ничего, совершенно ничего не мог с этим поделать. Таблетки он, конечно же, принимал. Сначала боялся привыкнуть и подсесть, но потом понял: если он и подсядет, то и ладно. Лишь бы помогало. Если бы ему сказали, что героин точно его излечит от мигреней, он бы подсел, не раздумывая. Особенно если бы предложили в приступ. Но таблетки не всегда помогали, и никто не мог сказать наверняка, что поможет, а что нет. Иногда бывало и так, что в один приступ таблетка спасала, а в другой — нет. Но Минхо не жаловался. Он быстро просек, что для людей мигрень — это то же самое, что головная боль, и нет никакого смысла объяснять, что это разные вещи. Поэтому он просто говорил «голова болит» и изолировался на время приступа. Мигрень — это чертовски изолирующая вещь. В приступе ты не ощущаешь себя частью мира. Ты и мир-то едва чувствуешь, потому что все, что есть в нем — это потенциальные раздражители. Свет, звуки, запахи — все может только усугубить боль. Прибавьте это к проблемам со зрением и слухом — и почувствуете себя под стеклянным куполом, заполненным болью и одиночеством. Люди не могут помочь, если у тебя мигрень. Люди только раздражают и мешаются. Это, конечно, Минхо тоже узнал на своем опыте. У него был парень. Тот, который «у тебя что-то часто болит голова». Тот, который «ну и что? У меня тоже болит иногда». Который «да просто выпей таблетку и пойдем». Парень из тех, что не умеет тихо говорить, и сколько ни проси его стать потише — он не поймет. Тот, который в принципе не умеет быть тихим, потому что даже если уйти от него в другую комнату — он найдет, чем погреметь и что уронить. Он смеялся каждый раз, когда Минхо путал слова. Смеялся над зависаниями и над тем, как внезапно Минхо начинало клонить в сон. Он злился, когда Минхо просил уйти с вечеринки пораньше. Злился, когда у Минхо от боли портилось настроение, когда его ответы становились односложными. Злился, когда Минхо изолировался. Господи, он только и делал, что смеялся над ним и злился. Однажды они ехали домой с вечеринки. У Минхо уже болела голова, а в такси сильно пахло освежителем воздуха, так что его еще и укачало. Он сказал парню, что ему нехорошо, но тот и бровью не повел. Все болтал о домах за окном, о пейзажах. Что-то шутил, что-то спрашивал. А Минхо только и думал — нахуй мне твои дома. Нахуй те дома. Нахуй твои шутки, нахуй тебя, я просто хочу сдохнуть, я готов прямо сейчас вывалиться из машины, если это поможет. Пожалуйста, пусть это только закончится, пусть закончится, пусть закончится, я так не могу. А больше ни о чем не думал. И когда они вернулись домой, парень все же спросил у него — тебе что-нибудь нужно? А Минхо ответил: уйди. Он не имел в виду «насовсем». Но парень ушел и не вернулся, а Минхо и не расстроился. Джисон, конечно же, намного лучше. Он не пользуется сильным парфюмом. Он шумный, но его довольно легко утихомирить простой просьбой. Он вежлив, не лезет с лишними расспросами. Его явно оскорбил отказ Минхо по причине головной боли, но он не стал разводить драму, а просто спросил. Очень осторожно, почти что… Бережно. Он бережный. Это описание как-то быстро закрепляется за ним и прилипает к нему намертво. Он и сам наверно не замечает, насколько он бережен с Минхо. Как спрашивает, взял ли он с собой таблетки. Как первым замечает в помещении слишком агрессивный запах. Как вздрагивает вместе с Минхо, когда раздается громкий звук. Он всегда будто наготове, будто начеку на случай, если с Минхо случится мигрень. И Минхо, черт возьми, очень старается его не отпугнуть. Даже когда голова болит так, что никаких сил нет, он все равно говорит сдержанно. Даже когда очень хочется послать нахуй и прогнать — он молчит. Потому что потерять Джисона… Страшно. Правда страшно. И когда из-за чертовых книг и пыли он устает так, что сам не успевает заметить, как начинается мигрень, он… Нет, он не может ни о чем думать. Это ужасный приступ, очень сильный, такие случаются не каждый раз. Он трясущимися руками закрывал занавески и включал кондиционер. Он буквально молился о том, чтобы Джисон не шумел, потому что, если бы он вдруг начал, Минхо бы просто озверел. Но Джисон ведет себя настолько тихо, что Минхо даже засыпает ненадолго. И поэтому его «тебе что-нибудь нужно?» звучит особенно болезненно. Он бы и рад сказать иначе, но говорит только: — Уйди. У него нет сил думать о последствиях. И когда голову отпускает и он, пошатываясь, встает, он готов к тому, что Джисона в квартире уже нет. Но он сидит на кухне с пакетом фастфуда и большой бутылкой колы. — Феликс сказал, тебе помогает жирное и сладкое, — пояснил он смущенно. — Извини, не знаю, можно ли было писать, но… И я правда старался быть очень тихим. Я же тебя не разбудил? Тебе полегче? От пакетов вкусно тянет жареной картошкой, а живот сводит приятной голодной судорогой. У Минхо слезятся глаза. Такое, кстати, тоже бывает от мигрени. Джисон суетится, раскладывая еду по тарелкам, а Минхо тупо сидит и смотрит на стакан с колой. Ему все еще нехорошо. Руки слегка дрожат, туман с глаз все никак не спадет. Координация тоже не в себе. Но он счастлив. В самом деле счастлив, потому что человеку с мигренью для счастья надо мало. А Джисон перевыполнил план. — Я почитал, что полезно знать свои триггеры и понимать, как спасаться. Типа, когда пить таблетки, когда и что есть, все такое, — говорит Джисон. — Еще, кстати, боль нельзя терпеть. Вообще. Так что твой аргумент про… — Давай встречаться, — говорит Минхо. — А еще можно руки с ногами запихнуть в теплую воду, а на затылок положить лед, и я уже посмотрел, что у тебя есть корыто… Чего? — Любое корыто, — ответил Минхо. Ради того, чтобы избавиться от мигреней, он на многое готов. Но ради Джисона — тоже.