через вечность

чжун ли знает, что ничто не вечно. не простоят вечность горы и скалы, так любовно выводимые его руками; не сохранят вечный цвет сорванные, бездумно отправленные в плаванье по водной глади глубокой глазированной чаши. все его слова и мысли канут в небытие и станут неразборчивым обезумленным шепотом в туманах заоблачного предела, где по легендам местных еще бродит дух их покинувшего бога. это идея фикс – остановить время, продлить момент и запереть его, как несмышленного жучка в каплю янтаря. заточить свой город и людей под нефритовый купол, где все скроется от взора небесной столицы. заточить бога свободы. звучит абсурдно, но мораксу, тогда еще совсем не понимавшему своего невольного взбалмошенного коллегу, отчаянно било в голову желание потянуть за мягкие перья, покалывала в пальцах нужда схватить худые плечи в белых тканях, пропитанных силой штормов, таких же неукротимых в своей силе, как и их хозяин. его хотелось оставить, держать подле себя, чтобы сердце бога не грело грудную клетку человеческой оболочки так, как бывает лишь на глубине пепельного моря натлана. жарко, до тошноты, чтобы повесить на тонкую шею каменный ошейник, вжать пальцы в чернеющую синяками после неосторожных касаний кожу, впить свои драконьи клыки и разорвать на кусочки плоть, чтобы позже, дрожащими лапами кровожадного чудовища сшивать их в единое полотно, и повесить себе на плечи, тяжкий, ценный груз, или спрятать в логово, дабы ничей взор не смог видеть эту ужасающую картину, не смог видеть истинное лицо божества, потерянного в своих противоречивых чувствах. он, если бы мог, вырвал у этого юноши сердце и снял когтями лицо, за которым скрывается барбатос. тело – бесполезная кожура для сгустка энергии, щит, за которым прячется его истинное «я», чудесное в своей неожиданной сдержанной жестокости и любви ко всему живому. чжун ли отмеряет часы до своего – всеобщего – конца, и бежит от них со скоростью тигра ришболанда на охоте. он глушит часы, любуется остановившимися стрелками и цветов, главных вестников неумолимо бегущего времени, не ставит. ему нравятся люди – глупые, совсем-совсем глупые в глазах божеств и верховных судей, такие жалкие и ничего не значащие для этой длинной цикличной истории ковчега с единственной целью. человеческая беспечность и недолгая жизнь забавляют. в этом их различие. барбатос – уже венти, – возносит людей как себе подобных и очень похож на глуповатого юнца, не признающим ничего, кроме алкоголя и легкомысленных песен. венти, лишь тряхнув мягкими косами, – они всегда растрепываются, стоит лишь подняться волнам ветра, а чжун ли их перезаплетает, путает пальцы и нежно расчесывает, как плетут мастерицы шелковые полотна, – вновь запускает стрелки почти что выброшенных часов. ему видится в этом исключительно больная и печальная романтика. а от звука метронома, ровно отсекающего секунды, чжун ли каждый раз вздрагивает, словно от удара, а венти смеется – совсем невесело, – и бьет кончиками пальцев по натянутым струнам, в надежде, что их стон будет утешающим хоть для одного из них. а еще, с приходом бога ветра, на каменном столе всегда появляются сесилии. «хрупкие на вид, они растут лишь там, где воют самые холодные ветра», – вспоминает чжун ли, касаясь губами белоснежного лепестка. но венти, к счастью, не цветок. он – сам холодный северный ветер, кричащий в одиночестве о своей боли, никем не услышанный, кроме одного глупца, решившего последовать за отблеском северного сияния в небе аккурат над разрушенным куполом башни декарабиана. с копьем в руке, он бежал по золотым лугам через границу, лишь бы успеть, одним своим взглядом вспороть тысячи старых ран, и утонуть в этой черноте крови-воспоминаний, льющихся из чужого рта. едва ли знакомые по людским меркам, путник и оживший северный ветер сплели свои судьбы, как говорит книга из библиотеки. чжун ли, за обедом с путешественницей, уточнит, что все вряд-ли случилось также быстро и легко. что, конечно, были еще века молчания, обид и страха, а потом неловкие признания, обязательно со сцепившимися в плотный замок пальцами. обязательно с бутылкой вина, притащенной для смелости, но так и не открытой. паймон резонно заметит, что он вносит слишком много своих правок, на что люмин молча улыбнется. кому, как ни ей знать обо всем. венти знает, что ничто ни вечно. не вечны и кружева золотых рисунков, оплетающие его ребра и акварельные мазки вен сквозь тонкую кожу, так старательно выводимые его любовью. руки моракса знают лишь жесткую рукоять оружия и жар разорванной плоти, куда впиваются раз за разом длинные клыки; руки чжун ли касаются венти так, будто он самое ценное и дорогое, что удавалось держать старому мастеру за всю его долгую жизнь. кончики пальцев ведут по ключицам, трепетно дотрагиваются до полос элементальных узоров и чертят по ним блестящей краской. им обоим очень страшно. венти лишь крепче сжимает руки на чужих плечах и прячет усталое лицо в изгибе шеи, дышит спокойно. чжун ли легко прикусывает дорожки венок на запястьях клыками, в дань той твари внутри, спящей, ждущей конца света и безумия, которое, конечно же, настанет. но не сейчас.