. . .
13 октября 2022 г., 12:53
— Tonight is gonna be the loneliest.
Ванитас уходит этой ночью. Тихо, незаметно. Скрывается от того, кого любит больше всех в этом чёртовом мире. «Так нельзя. Это нужно прекратить», — говорит самому себе в который раз. Обрубает все связи, на тысячу мельчайших частей рвёт чувства. Ной должен остаться позади. Как можно дальше в прошлом. В воспоминаниях растаять туманной дымкой. У него, Ванитаса, есть своя цель, ясная и конкретная. Жизнь его не будет долгой — времени всё меньше, ему нужно успеть. Успеть свершить то, что он называет местью. То, под чем подразумевает спасение. Разрушить себя до конца, не оставляя после ничего. Позволить смерти прийти по его душу. Ной этому помешал бы. Ной всё ещё незримо рядом ощущается; теплом на губах остаётся последний его поцелуй, почти что физически чувствуются прикосновения его. Ной… Такой прекрасный, такой любящий, такой нежный. Наивный. Доверчивый — преданный прежде ему, а теперь им. Ванитасу без него невозможно — вот только и с ним нельзя. Нельзя — ни в коем случае, ни за что. Нельзя — потому что слова его с каждым разом всё заманчивей кажутся. «Может, бросим всё, уедем в Аверуань и будем жить там вдвоём, радуясь жизни?..» — как глупо, как нелепо! Ной, конечно, предлагал не всерьёз, но всё настойчивей с каждым разом. Ванитас боялся, что однажды согласится. Боялся — что предаст в конце концов самого себя. Предательств ему и без того хватило. Вот и выбрал — выбрал предать его. Не оставил ни прощания, ни слова, ни намёка. Пусть разочаруется. Пусть уверен будет, что ему, Ванитасу, всё равно; что не существовало «их», что ложью были все слова его, что он ушёл лишь потому, что сам хотел. А он ведь не хотел. Нет, совсем нет. Должен был. Самой одинокой в своей жизни ночью Ванитас смотрит на звёзды. Как знать, быть может, смотрит на них — там, у себя, — и он?.. Может, взгляды их пересекаются сейчас на звёздном небе?.. Ванитасу хочется надеяться — верить не получается, увы, даже в такую ерунду. Одиночество слишком ошеломляющим кажется; слишком гнетущей, слишком давящей ощущается тишина. Так надо. В эту самую одинокую ночь и смерть вновь, как прежде когда-то, видится ему ожидаемым избавлением. «Сколько бы ни осталось мне… Чем быстрее, тем лучше». Вспоминаются невольно, проносятся перед глазами мгновения, проведённые с ним. Лучшие. Единственное в его жизни, что по-настоящему имело смысл. Грустнейшие — теперь, когда навек кончено всё. «Был ли мой выбор верным?..» — Ванитас лишь на миг позволяет себе засомневаться. Верным ли — ответить не может. Знает лишь: другого попросту не было. В конце концов, и Ною же будет лучше так; Ной не увидит того искажения, что всенепременно случится с ним; Ною не столь печально будет узнать о смерти его; Ной не будет вынужден больше нести обязанность свершить его судьбу. Тем утром… «Если умирать, то только от твоих рук», — о, как наивен он, Ванитас, был, очевидного за этим не заметив, не подумав о том, сколь сложный долг этим он Ною предписал, сколь сильные страдания создал тому. Теперь же Ной свободен. Свободен — пусть и одинок. Наверняка же не настолько, как сам Ванитас, не так ли?.. На то, что он всё же не ошибается, Ванитас, опять-таки, может лишь надеяться. И всё-таки… Всё-таки не хочет покидать его без прощания. Нет, не сейчас, сейчас поздно уже — он так далеко, он уже всё решил и всё для себя предопределил. Но… Руки сами тянутся к листку бумаги и перу. И тут же, быстро-быстро, выводит на нём Ванитас такие важные, такие уместные и необходимые слова. Слова, которые вслух никогда бы он не произнёс; которые сам уже не сможет сказать ему. Его, листок, прячет среди вещей в своей новой комнате. Так же, как прячет в сердце своём в самый дальний угол любовь. В самую одинокую ночь навсегда разделяет Ванитас свой путь с его, лишь последним порывом искренности означив своё самое сильное чувство.***
…Руки Ноя — в чужой крови, а из глаз его льются слёзы. То существо, что умирает в его объятиях, едва ли может напоминать ему его былого возлюбленного. Некто тёмный, синей магией Голубой луны сверкающий, будто бы охвативший, захвативший его, его глазами смотрящий, пронзительно-синими. И Ноя трясёт, Ноя от самого себя воротит, но обещание своё всё же исполняет он. Ванитас ведь так хотел, чтобы именно он, Ной, убил его. И Ной делает это, как бы больно ни было от того. Делает — тоже лишь надеяться может на то, что в этом… ком-то ещё хоть что-нибудь осталось от его души. — Прости меня, Ванитас… — шепчет ему, медленно синей кровью истекающему. — За всё, что сделал, и за всё, что не сделал… Прости меня. Вся ненависть исчезает, сходит на нет, испаряется будто бы; ненавистью этой переполнен он был, ненавистью этой жил и дышал. Клялся себе: не буду искать, забуду, оставлю. И всё же — искал, то намеренно, то случайно, неосознанно почти. Искал — и не находил. Теперь вот — нашёл. Найдя, предать не смог. Столько самых одиноких ночей провёл, вспоминая его; в кошмарах своих видел то, что сегодня видит наяву. Знал, что всё закончится так. Что тот, кого найдёт он, уже не будет прежним. Вот только любимым — останется, несмотря ни на что. Потому и не могло быть исхода иного. Наверное, им просто не было суждено; они не принадлежали друг другу, не были связаны ничем, их пути должны были разойтись… В эти секунды — в точности как ночами — Ной придумывает тысячи, сотни объяснений, оправданий, смыслов. Вот только тщетно, тщетно; как бы ни пытался — всё равно продолжает плакать, видя то, что осталось теперь от его любви. Осознавая: всё, это конец. Глупый, глупый Ванитас… Неужели думал, что Ной не примет его выбор?.. Неужели сомневался, что рядом останется он до конца?.. Ною и думать об этом не хочется. Вообще думать не хочется. Хочется — исчезнуть лишь, вместе с ним. Но эти страшные минуты сменяются другими: когда в новое — бывшее теперь уже — обиталище того заходит он. Там всё как прежде: будто бы вновь возвращается Ной в прошлое их, будто бы видит ту комнату, в которой они жили вдвоём. Сразу же — догадывается. «Он должен был попрощаться», — интуитивно, бессмысленно. Верно, впрочем, оказывается. И, наверное, по случайности лишь — а может, волею судьбы? — находит прощание его. Листок бумаги, спрятанный столь же надёжно, как спрятаны были их чувства. «Если мы не увидимся больше — знай, я люблю тебя, Ной. Всегда любил». И в строках этих ощущается ему отчего-то вдруг одиночество. Одиночество, с коим суждено и ему теперь навек разделить свою судьбу. Самой одинокой ночью написал Ванитас прощание своё. Самой одинокой жизнью жить теперь Ною — до конца мучительно-долгой вечности, отведённой ему. Но отчего-то вместе с отчаянием ощущает он теперь облегчение. Подтверждение получает тому, во что верил всё это время: Ванитас тоже любил его; любил, пусть и оставил затем. Как ни пытался обратное доказать, очевидно: не было лжи в его чувствах. Слова любви,
