Часть 1
13 октября 2022 г., 17:29
Мимо, словно миражи, секундно мелькая перед глазами, проезжают автомобили, не привлекающие чужого безразличного взора. Битый час он бесцельно блуждает по городу, тупо смотря под ноги, что еле переставляет от резко накатившей на тело усталости, не замечая под ними и серого асфальта. Сталкивается с людьми, задевает их плечом, но упорно продолжает свой путь как ни в чем не бывало, плевав на все угрозы и негодования, что кидают ему вслед раздражённые его поведением прохожие. На город постепенно опускаются сумерки, погружая в синеватый мрак, разрезаемый загорающимся неоновыми вывесками магазинов и фонарными столбами, светом от фар машин, освещающих себе путь до дома. Время близится к закату, и только тогда он поднимает глаза — к небу. Наблюдает, как, словно в разлитой по нему ярко-розовой краске, с отливами в лиловый и кое-где, меж слоями пушистых облаков, — золото, проглядывая меж домов-многоэтажек, прячется за горизонт дневное светило, рассыпая последние свои лучи и укрывая ими землю.
«Это поистине прекрасно, любимый», — вглядываясь в небосвод, проносится у него в голове.
Он и сам не замечает, как с чёрных ресниц начинают срываться прозрачные кристаллы, скатывающиеся по натертым, горящим щекам и срывающиеся с подбородка на чёрный худи, но в этот раз их больше не пытаются сдержать или остановить. Просто наконец позволяют душе вылить всю свою скопившуюся боль в открытую — через горючие слёзы потери. Он задыхается от этих ощущений, они словно холодными цепкими пальцами впиваются в горло, сдавливая его и не давая вздохнуть, но не может от них избавиться, не сможет уже никогда. Они родились в месте, где когда-то были только радость и счастье, любовь, в конце концов, которые безжалостно выжгло одиночество, приведя за собой и разрастающуюся глухую пустоту, разливающуюся по венам. Остаётся лишь вырвать себе обливающееся кровью ноющее сердце, что пошло по швам, когда он увидел его лицо. Бледное, с синими губами и закрытыми веками, что более никогда не откроются, позволяя насладиться взором мужчины, искрящимся нежностью. Когда взял за руку, холодную и такую же бледную, сжимал ее в своей, умоляя очнуться. Когда не почувствовал биения, приложив ладонь к груди, уже в открытую рыдая и вопя. Когда его, цепляющегося за белую ткань, укрывающую тело до самого подбородка, не желающего оставлять любимого, начали безжалостно выпихивать из помещения, отдавая в руки родителям и параллельно вкалывая что-то вроде успокоительного.
Они ведь даже не успели проститься… Он ушёл слишком внезапно, к этому не были готовы. Никогда не будут. А ведь он обещал всегда быть рядом…
Ему плевать на родителей, что разрывают телефон звонками да колесят по городу в его поисках. Людей, что косятся на него, словно на сумасшедшего. Они никогда не смогут понять какого это — потерять любимого человека. И было бы легче, если бы он просто оставил тебя, уйдя к кому-либо другому. Так он хотя бы был жив и время от времени мелькал перед тобой, с каждым разом отгрызая новый кусок сердца, пока оно полностью к нему не охладеет или не убедит себя в этом. Все по-другому: другие ощущения, другая боль, другие слёзы появляются в тебе, когда этот человек умирает. Хочется прыгнуть к нему в гроб и скрыться так же под толстым слоем холодной земли, задохнуться рядом с ним и теперь уже точно, умереть в один день и просто быть всегда рядом, даже пребывая на том свете.
Но они были вынуждены расстаться по решению неба, самой судьбы, так и не сумев прожить и дня как полноценная пара. Слишком поздно они поняли, насколько сильна была их любовь, насколько сильно они дорожили, были важны и нужны друг другу. Они бы поспешили, дав бы им возможность вернуться во времени назад и все исправить.
Раньше они даже предположить бы не смогли, что их обычная, ничего не предвещающая дружба, начавшаяся с самого глупого и неудачного знакомства, закончится этим. Самой любовью, которой не суждено будет предстать пред миром. И небо начинает плакатать вместе с ним, оплакивать их, приливая на землю свои слёзы, — начался первый в этом сезоне апрельский дождь.
***
В воздухе витает соблазнительный запах кофе и свежей выпечки, от вида которой слюнки текут. Феликс уже даже подумывает о том, чтобы «случайно забыть» и не прийти на встречу с одногруппником в парк, с которым они должны были идти к нему домой делать совместный проект по истории происхождения английского языка, и просто остаться здесь, наслаждаться каким-нибудь пирожным, запивая его чашечкой ароматного кофе. Но так поступать нельзя, ведь они договаривались за неделю, да и сдача проекта уже совсем скоро — на работу осталось чуть больше двух недель. Спрашивается, нельзя ли было сделать его заранее, не как теперь — впопыхах, а в спокойном темпе, чтобы в последние дни просто доработать и выучить, так как задавали его за два месяца до сессии? Конечно можно… Но зачем? Ведь можно его сделать чуть лучше, чем «кое-как», представить так, чтобы ни у кого не возникало дополнительных вопросов, даже если нестись будет несусветная околёсица, не подтверждённая и не имеющая под собой фундамента фактов из истории — главное рассказывать уверенно, будто так и надо, попросить заткнуться или как-либо подкупить отличников с их вечно берущимися из ниоткуда никому никуда не упирающимися вопросами, в итоге подставляющими на неудовлетворительную оценку, построить глазки декану, перед которым уже зарекомендовали себя как отличника по этому «интересному и бесконечно увлекательному» предмету, который на самом деле является хоть и не самым, но очень не любимым предметом, ну или на крайний случай договориться с ним, а в конечном итоге получить свою заветную отметку «отлично», практически ни с чем не заморачиваясь. — Вы готовы сделать заказ? — спрашивает улыбчивая девушка за стойкой, вырывая его из глубоких размышлений. — А, да, простите, — смущённо проговаривает Ликс, когда понимает, что очереди перед ним уже нет, а он продолжает стоять как неприкаянный, задерживая людей за ним, и проходит к стойке. — Мне, пожалуйста, один глясе и американо без сахара, на обоих стаканчиках напишите без имен пожелание удачи. — Предстают трудности? — поинтересовалась девушка, забивая заказ в онлайн-кассу. — Что-то вроде того, — с улыбкой пожал плечами Ликс. — Хорошо, что-нибудь ещё? Феликс на секунду переводит взгляд на брауни, облизывается, но все же не решается назвать его бариста, решив, что в следующий раз зайдёт сюда только ради того, чтобы попробовать это высшее произведение искусства, созданное золотыми руками какого-то явно святого человека. — Нет, это все. — Хорошо, ожидайте. Когда девушка отошла к кофемашине, Феликс решил оглядеться, поскольку зашел в это кафе впервые. Оно было небольшим, но уютным и каким-то домашним, что ли. Персиковые обои и коричневые диванчики с такого же цвета столиками перед ними красиво контрастировали между собой. Пол покрыт белым кафелем с простеньким узором. Под потолком — подвесные кашпо и линейные светильники. Зал был полон людей, занявших практически все столики и места за стойкой: кто-то наслаждается одиночеством, составляя компанию своим плавно текущим мыслям, безучастно разглядывая жизнь за окнами, кто-то беседует в компании друзей, совершенно не сдерживая себя в проявлении эмоций, кто-то трапезничает парочкой влюблённых голубков, обсуждая бытовые дела и будничные события. Разговоры плавно сливаются в совершенно не мешающий шум, а наоборот, такой расслабляющий и умиротворяющий. Здесь хотелось остаться навсегда… — Ваш кофе, пожалуйста, — вновь прервала размышления Феликса бариста. — Хорошего дня! — Спасибо, вам того же! Вкусный кофе, прекрасная погода и хорошее настроение. Казалось бы, что может испортить этот восхитительный день? В его случае вариантов слишком много: случайно выбранное кафе; случайная встреча, что станет точкой невозврата; случайное столкновение, что избавит двух людей от сопутствующего их по жизни одиночества, приевшегося под кожу, которые они доселе не ощущали, которое стало их частью, оттого было таким родным и не мешающим. Феликс, уже собираясь толкнуть дверь, выбираясь на улицу, не удержал равновесие, когда та со звуком колокольчика отворилась раньше, чем он успел ее коснуться, а в проходе нарисовался молодой мужчина, и повалился на него, разливая на белоснежную футболку незнакомца только что купленный кофе. Ликс, пойманый в объятия, удерживающие от неизбежного падения, ощущая чужую горячую ладонь на своей талии, обжигающую своим теплом кожу через ткань рубашки, заглянул в шоколадные глаза напротив, что так же изумленно осматривали его лицо, и непроизвольно задержал дыхание, а затем и вовсе забыл, как дышать, от переполняющих грудину неясных, но разливающихся тёплым молоком внутри чувств. — Прошу прощения! — встрепенулся покрасневший до кончиков ушей Феликс. Он отлип от мужчины, вставая прямо и мягко отпихивая от себя, параллельно оглядывая его одежду и свою заодно, а затем переводя взгляд на лицо, что не выражало явного недовольства, его не было даже в глубоком разочарованном вздохе, когда незнакомец оглядел последствия столкновения. — Ничего страшного. С кем не бывает, правильно? — приподнял уголки губ, поглядывая на вставшего истуканом Феликса. — Чего? — Феликс опешил. Он не мог понять этого человека, точнее, его реакции на произошедшее. Он казался ему странным и нелогичным, а эмоции, проскальзывающие на лице, сбивали с толку. Это была неожиданная для него реакция, поскольку ждал он разъяренных криков и обзывательств, извинений, полившихся бы из его уст, но никак не спокойствия и безмятежности в чужом поведении. — Все в порядке, говорю. Ты-то не зашибся? — в который раз оглядев его с головы до ног, спросил мужчина. — Нет… Ой. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину? — замельтешил Ликс, параллельно размышляя о том, что может сделать. — Успокойся, — положил на его плечи руки, заставляя тем самым в который раз впасть в ступор и перевести взгляд на себя. — Для начала давай отойдём с прохода. — Да, конечно. Простите, — тяжело выдохнул Ли, когда его подтолкнули внутрь помещения, и они встали в очередь к кассе, осматривая труды своей неуклюжести развившиеся лужицей на полу и тёмных пятнах на одеждах. — Ничего страшного. Это, — мужчина указал на футболку, — всего лишь вещь. Мне больше уборщиц жалко, — усмехнулся незнакомец, искоса поглядывая на вновь залившегося краской парня, что обеспокоено смотрел на уборщицу, вымывающую пол. — Простите, — прошептав, пристыжено опустил голову Ликс, рассматривая носки своих кед. — Что будете заказывать? — Латте со льдом без подписи и… — он вопросительно посмотрел на Феликса. — Ты что заказывал? — Чего? — Глясе и американо без сахара, с надписью «удачи», все верно? — хихикнула девушка, добродушно улыбаясь Ликсу, чуть склонив голову в бок. — Угу. — Что-то ещё? — Нет, спасибо, — получив от бариста «ожидайте», мужчина несильно толкнул в плечо погрустневшего Феликса, привлекая к себе внимание. Улыбнувшись, он обратился к нему: — Да ладно тебе, с кем не бывает. — Обычно — со мной, — смущённости лепечет, пожимая плечами и зачесывая светлую отросшую челку назад. — Не волнуйся, это просто случайность. Тебя, кстати, как зовут? — Ли Феликс. — Хван Хёнджин, приятно познакомиться, — протянул он руку для рукопожатия, которую поспешили принять и пожать в ответ. — Ваш кофе, хорошего дня! — Хорошего, — в унисон проговорили Феликс и Хёнджин, направляясь к выходу на улицу. — Что ж, держи и больше не набрасывайся на прохожих, по голове тебя не погладят, — добродушно улыбнулся Хёнджин, подмигивая и протягивая стаканчики с кофе в капхолдере Ликсу, когда они вышли из помещения. Ветер красиво играл со светлыми прядками волос мужчины, заправленными за уши, привлекая внимание, которые, заметив чужой взгляд, зачесали пятерней назад. Глаза цвета молочного шоколада искрились добродушием и приветливостью — от них совершенно не хотелось отрывать взгляда. И легкая улыбка на пухлых губах, контур которых хотелось обвести пальцем, что манили своим розовым цветом и правильной формой. — Спасибо вам большое. И простите ещё раз, — в вежливом поклоне попрощался Феликс, почувствовав, как от своих навязчивых мыслей щеки снова начинают гореть, а желудок тянуть от приятных ощущений в груди, разворачиваясь на пятках и сбегая в противоположную сторону, подальше от мужчины. Они разошлись в разные стороны. Никто так и не обернулся, посмотреть в спину другого. Они просто расстались, уйдя по своим делам, не обменявшись номерами, не договорившись о новой встрече, такими, какими были до этого судьбоносного случая, — незнакомцами. Единственное, прокручивая в голове случившийся казус и неловкий разговор, тепло чужих ладоней и глубину карих глаз, пунцовые щеки с множеством веснушек и глубокий, пробирающий до мурашек, низкий голос оппонента. Феликс в этот день так и не придёт на встречу к однокурснику, вовсе отменив ее.***
Кто же знал, что произошедшее в кафе будет не случайностью. По крайней мере Феликс хотел верить в это, верить в судьбу, что снова свела его с тем, кто не покидал его голову весь месяц после странного и не очень удачного знакомства. И снова в том же месте, в такой же прекрасный день, с тем же кофе в руках, но, что даже к лучшему, при других обстоятельствах. Феликс сидел, отрешенно рассматривая колыхающиеся от спокойного ветра верхушки деревьев за окном, прыгающих с ветки на ветку птиц, наверняка переговаривающихся между собой, переходящих дорогу пешеходов на зелёный свет светофора и останавливающихся перед ними машинами, но затем переводя взгляд на нечто другое, привлекшее его внимание, забыв об открытом чате в телефоне, что держал в руке, одногруппнике, что добивался его внимания миллионами сообщениями, спамя какие-то непонятные картинки, но это было совершенно бесполезным действием, ведь собеседник отвечать не намеревался, был на данный момент не в состоянии это сделать. Сейчас Феликс был занят совершенно другим, а точнее, — разглядыванием конкретного человека среди этих безликих прохожих, что так не вовремя, но так удачно появился в поле зрения, зашедшего в кафе, проходящего к стойке с кассой. Что-то непонятное разлилось в груди, неизвестное Ликсу, но он и не пробовал придавать этому значение, чтобы разобраться, что именно сейчас чувствовал, предпочитая сосредоточиться на мужчине, что уже сделал свой заказ. И он бы так и сидел, любуясь исподтишка, если бы тот не повернулся, оглядывая зал на наличие свободного места, и не решил посмотреть в его сторону, после ярко улыбаясь и подмигивая. В этот момент Феликс клянётся: что-то щёлкнуло у него в голове, от чего он залился густой краской, а сердце пропустила удар, в то же время набирая обороты, словно влюблённый подросток, не представляющий, что делать со своей переполняющей душу симпатией и человеком, к которому эта симпатия направлена; подростов, который решил наконец признаться этому человеку в своих чувствах, набиравшись откуда-то мужества. — Привет, можно? — в это время Хёнджин уже подошёл к его столику, кивая на место напротив. — А? Да, конечно, присаживайтесь, — вышел из ступора Ликс, сделав пригласительный жест рукой. — Я рад встречи с тобой, — обхватывая соломинку губами и отпивая латте со льдом, улыбнулся Хёнджин. — Я тоже рад встречи с вами, хотя думал, что прошлая станет первой и последней, — «но я очень надеялся, что это не так, оттого и приходил сюда почти каждый день, вылавливая вас. И вот, все же небо сжалилось надо мной», — оставил при себе, блокируя телефон, кладя его экраном вниз на стол, предварительно выключив звук, чтобы ненароком не помешал его долгожданной встрече. — Сколько тебе лет, Феликс? — поинтересовался Хван, откусывая кусочек круассана. — Мне девятнадцать. Я студент второго курса лингвистического Универа, если вам интересно. — Ого, — протянул Хён, останавливаясь от поедания пирожного. — Я почему-то думал, что ты старше. — Нет, — нервно хихикнул Ликс, отпивая кофе и отводя взгляд, лишь бы не смотреть на пухлые губы собеседника, испачканные в сахарной пудре, по которым будто специально, точно дразня, прошлись розовым языком, смачивая слюной и собирая присыпку. — А вам сколько? — Двадцать шесть. — Чего? — получилось слишком громко, чем планировалось, почему и люди, недовольно скорчив лица, повернулись на него, словно на сумасшедшего. — Ой, — замялся Ликс, краснея и переводя взгляд в окно, чтобы было не так стыдно, — я думал, что вы младше… — уже чуть тише высказался Феликс, поворачиваясь лицом обратно к Хёнджину. — А сколько бы ты мне дал? — склонил голову на бок. — Ну, — тянет, разглядывая красивые и слишком правильные черты лица. Густые брови, раскосые, похожие на лисьи, глаза, обрамлённые чёрными ресницами, и с очаровательной родинкой под левым глазом, ровный нос с родинкой на щеке справа от него, линию прекрасных привлекательных губ, и острую линию подбородка. Он казался моделью, сошедшей с обложки глянцевого журнала. — Может, лет двадцать? Ну, максимум двадцать два. Вы слишком красивы, будто божество с небес, сошедшее в этот бренный мир, осветить его своей красотой, которую тот уже долгое время не видывал. Флекс стал волноваться, не сказал ли он ничего лишнего, ответив на чужой вопрос, когда его собеседник остановился, вперив удивленных взгляд в него. А затем и вовсе впал в ступор, когда услышал заливистый смех, от которого в груди все сжалось, а в животе появились бабочки, которых там не наблюдали примерно с конца средней школы. — Что не так, Хён? — все не понимал Ли, с глупой улыбкой наблюдая за старшим, неясно отчего испытавшего такую бурную реакцию, и ямочками, что до этого скрывались от глаз. — Прости, Ликси, не воспринимай на свой счёт, — помахал ладонью перед собой он, будто мух отгоняя. — Ты слишком преувеличиваешь, но благодарю за такой точный комплимент. Просто недавно я слышал совершенно другое мнение о себе и своём внешнем виде. — Это какое? — Мне сказали, что я выгляжу как мужчина, неудачно косящий под подростка, особенно с этими проколами ушей и отросшими блондинистыми волосами. И мне дали все тридцать пять. Феликс, сделав глоток кофе, чуть им же и не поперхнулся, отставляя его от себя в сторону от услышанного. — Не понимаю. Как и кто вам мог такое сказать? — Давай перейдём на ты, а то мне неловко становится. — Хорошо, — кивнул Феликс, улыбнувшись. — И все же, кто? — Соседка моя, когда ко мне пришёл покупатель и я показался на лестничной площадке. — Даже не слушай ее. Просто завидует твой красоте и молодости, — уверенно и как-то слишком резко ответил Феликс. — Это твоя жизнь, Хён, и только ты решаешь, как тебе выглядеть, хоть на лыску побрейся. Ты красив, скажу честно, такой внешности даже я завидую, но белой завистью, поскольку и сам не плох собой. И ты совершенно не выглядишь на тридцать пять. Кажется, у той женщины плохое зрение и ей нужно сходить к офтальмологу. Феликс показательно фыркнул и закатил глаза, даже не замечая того, с какой благодарностью на него смотрел Хван. — Спасибо, Феликс, за поддержку. И все же не стоит грубить этой женщине. Она несчастная по жизни, вот и злобиться на всех кого не попадя. — А что у неё случилось? — как-то без интереса кинул Ликс, разглядывая чашку в руках. — Если верить словам соседей, то судьбой она явно обделённая. Муж ее бросил с тремя детьми. Новых отношений у нее не складывалось. В работе вся была, чтобы прокормить семью. Старшая дочь ей сильно помогала в этом, пока от рака не скончалась. Средний сын тогда на нее озлобился, почему-то обвинил в гибели сестры и ушёл из дома. А младший… О нем меньше всего знают, как бы странно это не было. Сначала жил с матерью, а затем уехал, уже по словам этой самой женщины. Вот только за восемь лет проживания в своей квартире я так и не увидел никого, кроме этой женщины, кто переступал бы порог ее квартиры. Думаю, он тоже либо бросил ее, либо умер, но она об этом молчит. — Так страшно. Бедная женщина, ее и вправду жизнь не пожалела, — после нескольких минут затянувшегося молчания Феликс спросил, делая попытку перевести тему: — Хён, ты говорил насчёт клиента. Чем ты занимаешься? — Пишу картины. — Правда? — с восхищением воскликнул парень, широко распахнув глаза. — Чему ты так удивляешься? Никогда художников не встречал? — смеётся над ним Хван. — Нет, просто… — парень замялся. — Думаешь, данная профессия мне не подходит? — усмехнулся, прищурившись. — Нет, я не это имел в виду. Я слишком плохо тебя знаю, чтобы делать какие-либо выводы о тебе, Хён. И у меня правда не было знакомых художников. А ещё, прости за наглость, но, если ты позволишь, конечно, я бы хотел посмотреть на твои работы. — Ты сейчас серьезно? — А чему ты удивляешься? — повторяет за Хваном, чуть сощурив глаза. — Я правда бы хотел на них посмотреть. Хёнджин пару минут сидел и что-то обдумывал у себя в голове, прежде чем резко вскинуть взгляд на Феликса, улыбаясь, и протянуть ему руку. — Пойдём, моя квартира недалеко отсюда.***
— Я представлял ее немного другой… — в прострации проговорил Ликс, проходя в помещение и параллельно рассматривая его. — Какой? — поинтересовался Хён, останавливаясь посередине гостиной, совмещенной с кухней, и облокачиваясь на спинку дивана, неотрывно наблюдая за парнем, что осматривал каждую деталь, параллельно о чём-то размышляя у себя в голове. — Не знаю. Просто… Не такой, — то ли с интонацией вопроса, то ли с утверждением пожал плечами, останавливая взгляд на старшем. — Повторюсь, у меня никогда в знакомых не было художников. Я думал, это непостоянные личности, чересчур креативные. Поэтому предполагал, что здесь будет все более… — Эксцентрично? — Думаю, да, это подходящее слово. Не такой гармонии и спокойствия планировал увидеть. Да и картин, предполагал, у тебя будет больше. Тем более своих. — Я не развешиваю свои картины по всему дому, для них есть отдельное место. Не знаю, делает ли так кто-либо другой, но я точно нет. Да и я такой же обычный человек, как и другие. Прости, если разочаровал. — Что ты, я ведь не в этом плане. Просто творчество чаще всего — это гармония безумия, сочетание не сочетаемого. Особенно в художестве, ведь все эмоции художники выплескивают именно на свои картины, — Хёнджин ничего не стал отвечать на мысли Феликса, лишь слушая и внимая его словам, узнавая лучше, представляя его мировоззрение, примеряя на себя и дивясь тому, каким тот видит этот мир. — Хён, а где ты рисуешь? — Пойдём. Ликс направился за Хёнджином, проходя во вторую от входной двери комнату, темную от зашторенных окон, не позволяющих просочиться внутрь ни одному лучику дневного света. Когда дверь за ним закрылась, по коже побежали мурашки, а глаза расширились от мрака. Но он тут же отступил, когда Хван дотянулся до выключателя, озаряя комнату светом люстры. — Ого… — все, что смог выдавить из себя Феликс, разглядывая небольшую студию. Серые стены с навешанными на них самыми разными картинами, небольшим коричневым диванчиком у стены, стоящим посередине, небольшим столиком справа от него, еще правей — небольшой шкаф, а между ними веточки розовой магнолии в белой вазочке, добавляющих разнообразия и уюта, треноги напротив, и кучей мольбертов от мала до велика, занимающих все пространство слева от входа, не считая затерявшегося среди них небольшого письменного стола с разбросанными по нему кистями и красками. — Вот это красота, — у Феликса перехватило дыхание от разрисованных мольбертов, стоящих вдоль стены. На всех них были изображены удивительной красоты закаты на фоне города или холмов, обрывов или береговой линии, отражающихся в морской воде или бездонного озёра. — В последнее время рука сама поднимается закаты рисовать, — говорит Хён, облокачиваясь о стену, засунув руки в карманы джинсов и наблюдая за неподдельными эмоциями восхищения в чужих глазах. — А со скольки лет ты рисуешь? — все не отрываясь от изучения картин, завороженно спросил Ликс. — Как настоящую профессию выбрал и начал восемь лет назад. — А где остальные картины? Хён? — Феликс оторвался от работ, с непониманием снизу вверх заглядывая в глаза старшего, что будто вмиг покрылись коркой вечного ледника. От этого ему стало не по себе. «Значит, личное», — пронеслось в голове и он поспешил перевести тему: — Знаешь, Хён, у тебя явный талант. Ты зарабатываешь ими же? — Да, рисую на заказ, этим и зарабатываю на жизнь. Мне хватает, так что не жалуюсь. Чай будешь? — Если можно, пожалуйста, — поднимаясь с колен, Ликс направился за Джинни. — Было бы нельзя — я бы не предлагал, — подмигнул, пропуская младшего на выход. Они прошли на кухню, оставаясь в относительной тишине, из-за бурлящей жизни за открытым на проветривание окном. Феликс, присевший за барную стойку, рассматривал Хёнджина со спины, все думая над тем, куда же все-таки старший девает свои картины и что это за реакция была на его вопрос. Параллельно осматривая стройную фигуру старшего: его руки, что включали чайник, доставали кружку из верхних ящиков, обхватив их своими длинными, тонкими и такими изящными пальцами с кольцами на некоторых из них, что лишь подчеркивали их утончённость. — Спасибо, — отпив глоток поставленного перед ним жасминового чая, прикрыл веки и улыбнулся Ликс. Такой предпочитала и пила его мама, отчего ему был очень знаком этот вкус, ассоциировавшийся с чем-то родным. Они вновь прошли в студию, присаживаясь на диван и повернувшись друг к другу лицом. — На этой картине тоже будет закат? — Ли кивнул на мольберт, разделённый еле заметной тонкой линией простого карандаша на две части, вновь отпивая горячий напиток. — Да, ещё один. Хёнджин любовался этим удивительным парнем. Он ворвался в его жизнь непрошенным гостем, что за пару случайных встреч поселился в голове и не только в ней. Хён действительно слишком много думает о нем с того неприятного инцидента в кафе. Его улыбка ослепляет, а неподдельный интерес в глазах к его работам ослепляет, их цвет и глубина заставляет тонуть в них, невольно задерживать внимание. Россыпь веснушек на лице, словно мириады звезд в ночном темно-синем небе, притягивают внимание и вызывают интерес к их пересчету и разглядыванию. Он нереален своей красотой, словно вышедший из картины персонаж в реальный мир. Волнует душу. Заставляет тонкую натуру трепыхать и преисполняется вдохновением, желанием запечатлеть каждую деталь, чтобы после отразить на белом холсте и показать всему миру… Или нет, оставить себе, чтобы никто не мог больше им восхищаться, любоваться так, как Хёнджин любуется им сейчас. — А каким он будет? — все не мог унять своего любопытства Ликс. — Розовый с отливами в лиловый. Такие встречаются довольно редко, но это потрясающее зрелище. — Ох, хотел бы я посмотреть, как ты будешь расписывать ее. — Хм, это можно устроить, но, думаю, ты утомишься — это длительный и кропотливый процесс, повезет, если за один день будет завершён. — И все же, хотя бы первоначальный этап, пожалуйста, — тянет последнее слово, аккуратно ставя чашку на пол и складывая ладони вместе так, как люди обычно в церкви для молитвы скрадывают, и строит щенячьи глазки для пущего эффекта. Хёнджин лишь усмехнулся, поднимаясь под удивленный взгляд Феликса, и направился на выход из помещения, оставляя того разглядывать картины на стенах. Но возвращаясь буквально через пять минут уже переодетым в домашнюю одежду и стаканом воды в руке, он присел возле парня и потянулся за кистью и масляной краской, выдавливая их капли разных цветов на палитру. Он начал с неба, заливая его с краев чёрной краской, но лишь небольшую часть, что сливается с последующим синим тоном, постепенно переходя на лиловый, а после — розовый, мешая их вместе, к линии горизонта в центре добавляя оранжевого, — заходящего дневного светила; разбрасывая по нему перистые облака, ласкаемыми последними лучами солнца, — оттого оттеняя их кромку оранжевым цветом. В момент росписи Феликс старался не отвлекать Хёнджина, наблюдая за плавными мазками и движениями кисти, вдохновляясь ими, и упиваясь сосредоточенным чужим лицом, что выражало гармонию и спокойствие, вселенскую сосредоточенность и отрешённости погружения в любимое дело. Он даже дышать боялся, дабы не прерывать столь кропотливый процесс. Ведь по себе знает кого это, когда тебе говорят под руку, отрывая мыслями от процесса, отчего после теряется как вдохновение, так и желание что-либо продолжать, ведь ты уже совершенно не в том мире, в котором был секунду назад, — мире вдохновения и потока воодушевления, а в реальности, и попасть обратно у тебя уже навряд ли получится, часто, даже если сильно постараться. Но Феликсу не пришлось прерывать тишину первым, это сделали за него. — Ты говорил, что учишься на лингвистическом? — поинтересовался Хван, не отрывая кисти от мольберта. — Угу. Второй год. — Все время тратишь на учебу или у тебя тоже есть какие-нибудь хобби? — Ну… — тянет Феликс, покрываясь еле заметным румянцем. — Что такое? Секрет? — все же остановившись и повернувшись к нему, спросил Хён. — Не то чтобы, — замялся парень, раздумывая над тем, чтобы быть честным с сидящим напротив человеком или все же промолчать, боясь получились возможную реакцию, такую, какую получал от других людей. — Наверное, больше боюсь осуждения и насмешек. — Твое увлечение настолько странно? — Нет. Просто его ещё никто не воспринимал всерьёз, отмахиваясь или просто говоря, что быть писателем — плохая затея. — Почему? — Хёнджин непроизвольно нахмурился. — Отец говорит, что у меня нет таланта, да и денег это в будущем мне не принесёт, — закатив глаза, выпалил Феликс недовольным тоном, а после скривился, будто только что съел дольку лимона, и опустил нечитаемый взгляд в кружку, что вновь поднял с пола, беря в руки. — Оу… Так вот как все, — тихо проговорил Хён, опуская взгляд в пол, а после переводя понимающих и подбадривающий на младшего. — Угу. Я свыкся с этой мыслью, больше не поднимая эту тему, но писать не перестал, просто чаще записывая свои ощущения на бумагу, преобразовывая их в небольшие стихи да скрывая от лишних глаз. — И все-таки, можешь мне что-нибудь зачитать? — вид Хёна внушал доверие. Ему действительно было интересно, Ликс видел это по глазам, оттого и не страшно больше было со старшим своим увлечением делиться. — Увы, все мои стихи записаны в блокнот, что лежит дома. — А на ходу сочинить сможешь? — усмехнулся Джинни, вовсе отложив кисть в сторону. — Если только какую-нибудь нелепицу, — хихикнул Феликс, покачивая головой. — А ты попробуй. — Хммм… Борись с тем, что есть внутри… Заткни то, что бьет в груди… Оставляй ты лишь мозги, Чтоб не натворил ты глупости. После секундного молчания, потраченного на переваривание полученного стиха, по комнате раздался смех. Заразительный и такой звонкий, что Феликс на секунду завис и растерялся, а затем непроизвольно перенял его, прикрывая рот ладошкой. — Мне определённо это нравится! — восклицает художник, согнувшись в три погибели и утирая скупые слёзы, собравшиеся в уголках глаз. — Смеёшься? — должно было прозвучать с обидой, но улыбка не давала состроить гримасу. — Как видишь, — успокаиваясь, проговорила Хён, держась за живот. — Прости, что рассмеялся, — выдыхает, принимая более спокойный и собранный вид, но не стирая прекрасную улыбку с пухлых губ, дополненную и украшенную милыми ямочками. Если бы Феликс был художником, он бы просил Хёна стать его музой и тратил только на его отдельные черты лица долгие минуты и часы, особое внимание уделяя именно губам, что манили к себе, взывая прикоснуться у ним. — Не извиняйся, это было действительно глупо. Хотя… Секунду. Я когда в кафе сидел, записал пару строк в Заметки на телефоне, сейчас посмотрю. Он вышел немного неказистым и с ошибками, но пока оно не забылось, надо было записать. Феликс полез в задний карман джинсов, вынимая телефон, и, разблокировав, зашёл в Заметки, поворачивая экран к Джинни, что начал вчитываться в предоставленный текст. «Разобьёмся об асфальт, Полетев на крыльях ветра Туда, где б не пришлось страдать От заката до рассвета. Позабыв и тишину, Живя приятным сновидением. Не спуститься б нам ко дну, Задыхаясь вдохновением. В глазах чужих тебя ищу, Забывая о проблемах, Дай мне руку — улечу Лишь с тобой на крыльях ветра.» — Вау… — только и выдал Хён после минутной паузы, что, кажется, длилась целую вечность, — ты так легко описываешь эмоции, погружаешь в какую-то свою ментальную картину. Это так… не знаю, завораживающе, что ли? Как будто вижу каждый мазок, каждое движение кистью твоего сознания. Холодный тон так легко и ненавязчиво переходит в теплый. Просто великолепно! Знаешь, мои сравнения могут показаться странными, но это чистое восхищение. Это мои эмоции. — Спасибо, — нервно посмеявшись, Феликс почувствовал, как щеки и даже уши покрываются ярким румянцем, а улыбка сама появилась на губах, которую он поспешил скрыть за чашкой, делая новый глоток чая. Слышать похвалу было приятно и гордостно, а на душе сразу тепло разливалось. Сказать честно, Феликса ещё никто никогда не хвалил за его работы, да и не видел-то никто приближённый к нему или из круга его общения, по сути своей. Но это чувство ему понравилось, особенно потому, что эти чувства ему подарил Хён, слетевшими с его алых губ лестными словами. — Не забрасывай. Не слушай никого и занимайся тем, что тебе нравится, если, конечно, не хочешь сломаться, вот так постоянно прогибаясь под всех и каждого. Твоя жизнь будет бессмысленной. А я хочу уверить тебя, смысл жизни человека заключается в его личном счастье, а не в счастье, что он приносит другим людям, переступая через себя, свои принципы и своё чувство прекрасного. Людям, чтобы ты не делал, всегда будет мало, и с каждым разом они начнут требовать все больше. Так почему бы просто не быть собой, быть индивидуальным, быть личностью, в конце концов? Все-таки не им твою жизнь жить. Даже если после этого они будут считать тебя неблагодарным эгоистом, разочаруются в тебе. Ну и пусть, — он пожимает плечами, вновь берясь за кисть, отворачиваясь от вмиг погрустневшего, потупившего взгляд Феликса. — Просто… Если так подумать, то почему бы не соответствовать тому, кем считает тебя общество? Ведь сколько бы ты не старался, ты не сможешь вырасти у них в глазах, если только сильнее не опустишься. Комната вновь погрузилась в тишину. Феликс начал переваривать полученную информацию, и даже соглашаясь с Хёном. Вот только изменить себя и свою жизнь он не сможет. По-другому, не так, как сейчас, его жить не учили. Но даже если он захочет, у него, если признаться, просто не хватит смелости и мужества что-то начать менять. Он зависим от родителей, от их мнения с самых ранних лет. Он не видит свою жизнь без них и их помощи, поскольку опирается на них во всем. Он не сможет жить дальше сам, если они вдруг отвернуться от него. Ему нужна будет замена родителям, такая же, что сможет решить и сделать все за него. Поэтому Ликс спустит все на тормозах, позволяя дальше управлять собой, как тряпичной куклой в каком-то небольшом спектакле его монотонной жизни. Или все же сдвинется с мертвой точки, к которой уже прирос всем телом. Нужен лишь только толчок. Но Феликс знает: нельзя его ждать и надеяться, что все решиться само собой. Этот толчок можешь дать себе только ты сам. Но жить так, как сейчас — легче, удобней. — Ты так красиво рисуешь, Хён. Это удивительно, — все же решает нарушить безмолвие, желая отвлечься от гнетущих мыслей. — Спасибо, я польщен, — улыбнулся ему, намешивая краску в палитре. — Знаешь… — М? — Я подарю ее тебе. — Кого? — не понял Феликс, уставившись на старшего, точнее, его усмехающийся профиль. — Эту картину, когда допишу, как напоминание обо мне, — кидает через плечо, отворачиваясь. — Ты уверен? — Феликс расширяет глаза, непроизвольно задерживая дыхание. Ему никогда не дарили таких дорогих подарков. Дорогих не своей ценой, а вложенными временем, старанием и частичкой души. — Да. Если она тебя не устроит, можешь выкинуть или того более. В тот момент она уже будет принадлежать тебе. — Ты что? — восклицает Ликс, чуть подпрыгивая на месте от возмущения. — Как ты мог подумать, что я выкину то, что нарисовали специально для меня? — Хён на это отвечать не стал, лишь неоднозначно хмыкнув и пожав плечами, вновь оставляя Феликса утопать в тишине, которую он сам и прервёт спустя время, а себя в процессе рисования. — Хён… — протянул, когда чая в кружке уже не осталось, а занять себя чем-нибудь хотелось. Феликс правда был спокойным и усидчивым, его не надо было развлекать, ведь он сам умел находить себе занятие, но не тогда, когда рядом сидит кто-то, с кем можно поговорить. — Расскажи что-нибудь. — Хм, например? — не отрываясь от росписи, спросил Хён. — Не знаю. Но я не привык слушать тишину. — Хах, понятно, — Хван задумался на пару минут, рассматривая проделанную работу, а после продолжил: — Хммм… Ну, например… Ты знал, что когда умирает художник, Бог даёт ему возможность разукрасить небо, выбирая цвета на своё усмотрение? И тогда мы видим нереальной красоты закат — последнюю написанную им картину, представленную людям. Так он прощается с нами, родными и семьей, этим миром, его красотами, природой, всем, что давало ему силу, вдохновляло на творчество. — Никогда, — поражённый услышанным, выдохнул Феликс, чуть покачивая головой в отрицании, а затем автоматически переводя взгляд на окно, совершенно позабыв о том, что оно плотно зашторено и увидеть небо не предстаёт возможным. — Когда я умру, я раскрашу небо именно в этот цвет, — Хёнджин кивнул на холст перед собой, задумчиво чему-то улыбаясь. Феликс не знал, что на это отвечать. Только после этого желание говорить резко отпало, а мысли будто спрятались в сознании. Он так и сидел оставшееся время до часа ухода, наблюдая за преображающимся холстом, разглядывая написанную часть картины, поражаясь навыкам художника и восхищаясь ещё недорисованным творением, уже приобретшим глубину и характер. На котором уже разлилось ярко-розовое закатное небо, подаренное уплывающим за горизонт солнцем, с отливом в лиловый и отблеском оранжевого на линии горизонта и белоснежных лёгких облаках, подсвечиваемых последними отголосками уходящего дня, сквозь которые просачиваются последние отчетливые лучи заходящего светила.***
Они общались всего ничего — несколько месяцев, и стукнет год с их неловкого знакомства. Но Феликсу с лихвой хватило этого времени, чтобы полностью погрузиться в этого невероятного, не поддающегося сознанию человека. Искренне и безоговорочно потонуть в нем. Влюбиться, а после и вовсе полюбить. Феликсу было комфортно в компании Хёнджина, будто тот был его самым близким другом, с которым они знакомы уже долгие годы, если не с прошлой жизни, — так ощущалось присутствие Феликса в квартире старшего и его компании. А проводить время вместе уже превратилось больше в привычку. Они привязались друг к другу, будто тонкими нитями, оплетающих их и все более прижимающих к друг другу, без возможности выпутаться и оторваться, вот только ни одному из них этого не надо. Они не хотели этого. Хён был не обычным человеком. У него было не самое светлое прошлое, о котором Феликс узнал случайно, когда впервые заметил зажившие порезы на руках старшего, что показались из-за длинных рукавов толстовки. И от этого прошлого Ликсу хотелось его защитить. Стать тем лучиком света, что спасал бы того из кромешной тьмы, из прошедшего, которое тот хотел бы выжечь из памяти, старался это сделать, но лишь сильнее калечил себя, так и не сведя себя в могилу. И Феликс помогал, постоянно был рядом, прибегал по первому зову. А после был поцелуй. Незапланированный никем, совершенно случайный и неожиданный. Но, как оказалось, желанный обоими. Нежный и тягучий, пропитанный взаимными чувствами и переполняющими мужчин эмоциями. Вот только один из них этого признать не захотел. Этот кто-то извинился перед Феликсом, попросил забыть это «недоразумение», после — выставил за дверь, будто ничего и не случилось. Они не общались. Долгие, мучительно тянущиеся, словно резина, три недели, после которых, когда на голых деревьях уже зарождались зелёные почки, усыпавшие витиеватые тонкие ветки, а люди начали потихоньку переодеваться, снимая с себя шубы и тёплые шерстяные вещи, Феликс решил переступить через себя и свою гордость, заставляя ее замолчать и спрятаться в глубине себя, дабы не мешала, и отправился в уже до боли изученную, приевшуюся, вжившуюся под кожу, так что та казалась отчим домом, родную квартиру возлюбленного.***
Хёнджин никак не мог ожидать его здесь увидеть, особенно тогда, когда он находится в таком состоянии. Они не виделись три недели, а теперь он здесь, стоит перед ним и резко бледнеет, расширенными глазами осматривая обстановку. Кажется, он прошёл внутрь сам, когда не достучался до ничего не слышащего и не воспринимающего хозяина. Хён уже и забыл, что дал ему запасные ключи, ведь тот уже не считался чужим здесь, в его квартире, а наоборот, чем-то правильным, недостающим составляющим, что он не мог найти и принести сюда долгое время, наконец заполняющее пустое пространство до этого не замечаемое, но явно ощущаемое. Феликс смотрит на разгромленную комнату, разбросанные вокруг Хёна порванные холсты и лезвие, что он держит в руках, подставленное к левому запястью, а после начинает лить слезы. Они стекают по его щекам и подбородку прозрачными кристаллами, срывающимися и оседающими на одежде. И лишь всхлипы разносятся по комнате, отдаваясь эхом в ушах. Но сам Феликс молчит. — Ликси, — осипшим голосом зовёт Хён, ощущая, как до этого трясущиеся руки, начинают трястись ещё больше, сердце замирает, боясь вновь начать биться о рёбра, а в груди все обрывается. Он не должен был видеть его таким. Не таким беспомощным, не таким слабым. Кто угодно, но только не его личное солнышко, что только и делало что помогало и вытаскивало из этой ямы отчаяния и безысходности, тьмы и пустоты, что зияла в его груди, а не где-либо то ещё. Он может потерять его сейчас, понимает Джинни. Но все вышло из-под контроля. Он вышел из себя, позволяя охватить злости и сумасшествию всего себя, особо и не борясь против этого, поскольку был разбит и не имел сил больше держаться, бороться, двигаться дальше, когда оттолкнул от себя свой свет, что тянул в правильном направлении, помогая найти выход наружу из своих страданий. Общение длиною практически в год помогло ощутить и познать радость жизни, счастье, что просыпается рядом со знакомым, другом, братом, любовью — и все в одном лице. Веснушчатом лице, что не понимает сейчас, что произошло и что сделал не так. Вот только не так сделал не он. Хёнджин по мере общения начал ощущать себя живым, знал причину, тянулся к ней. Ему было настолько хорошо, что тяжелое прошлое, состоящее сплошь и рядом из негативного чужого мнения, лишних глаз и потаканий, непонимания со стороны родных людей и их предательства, забывавшееся только с кистью и красками в руках, позволяющие отпустить его хотя бы на время живописи, просто забылось. Спустя столько лет он нашёл то, что наконец, казалось, убило в нем нежелание жить и подарило яркости этой серой, неинтересной, прогнившей до мозга костей, никчёмной жизни. Но он оттолкнул эту причину. Все испортил. Эти три недели казались адом. Словно он провёл их в специально подготовленном для него котле. Он старался бежать от тех знакомых, но гнусных чувств, уже привычным способом — картины. Вот только они и стали последней каплей. Когда Хёнджин очнулся, он понял, что окружён одинаково небрежно разрисованными холстами в тёмных, устрашающих красках, описывающих состояние его души, которое вырвалось наружу. Лукорис во тьме, омовенный кровью, срывающейся рубиновыми каплями с лепестков, — вот что было на каждом из них. Чувство безысходности резко накрыло, утопив с головой. Он схватился за волосы, понимая, что вновь начинает терять себя. Что он вновь возвратился в прошлое до встречи с Феликсом, что снова подсознательно умирает, сам же себя добивая и колеча. Не желая это принимать, надеясь избавиться, он выбежал из комнаты за ножом, взятым на кухне, после чего начал рвать эти картины, безбожно и со всей агрессией, что била в груди. Он не помнил себя, когда разорвал последнюю, оседая на пол и запуская пальцы в волосы, оттягивая пряди до ощутимой боли, надеясь, что она поможет, вытащит из этого состояния. Но этой боли не хватало. И тогда он вновь схватился за нож, поднося его к запятью. Но вдруг остановился, когда взгляд мельком зацепился за одну из немногих картин, что все ещё остались целыми и невредимыми, не тронутые рукой поехавшего художника. «Феликс», — пронеслось в голове, точно холодной водой окатывая, отрезвляя его больной мозг и возвращая в реальность, наконец приводя в себя. А после сам парень оказался рядом, уже не галлюцинацией, а стоящим в проходе в комнату, ошарашено смотря на то, что в ней происходит, проливая горючие слёзы, может быть даже обиды, страха за чужую жизнь, боязни потерять родного человека. — Ты ведь обещал… А обещал Хёнджин справляться с собой, жить дальше, что бы не случилось, когда однажды они решили поговорить по душам, и он рассказал Феликсу о своём состоянии. Обещал быть рядом. — Ликси, я… Но договорить ему не дали, выливая всю палитру эмоций и страхов, что сейчас ощущали на потяжелевшем в момент сердце, что грозилось остановиться и кануть вниз. — Знаешь, Джинни… Я не хочу быть одним из тех людей, что ушли от тебя, что предали. Но я тоже человек, пойми меня. Я не могу все время тянуть тебя из всего этого, спасать, когда ты сам этого не хочешь. Ты мне не помогаешь. И ты вынуждаешься меня… — он не желает договаривать, не может себя перебороть, захлёбывается в слезах, но старательно их вытирает, лишь размазывая по щекам, покрывшимися красными пятнами, и смотрит в потолок, надеясь, что так они перестанут течь в таком объеме. — Я… Я правда люблю тебя, Хёни… Но и меня пойми, я хочу для себя лучшего. Я не хочу убивать свою жизнь на того человека, что не видит того, что я пытаюсь для него сделать. Я не хочу видеть твоей смерти… Не хочу быть рядом и видеть тебя таким. Тебе нужна помощь, Джинни. Я не смог тебе помочь. Мне нужно уйти из твоей жизни, но теперь уже навсегда. Я улетаю с родителями обратно в Австралию, мы больше никогда не увидимся. Прости меня… Хёнджин не понимал. Он не хотел понимать и слышать Феликса. Не хотел его отпускать. Он хотел закрыть уши руками, зажмурить глаза до боли и кататься по полу, отнекиваясь от него, словно маленький ребёнок. Но вместо этого он неподвижно сидел, безразлично буравя пол, но не видя его, поскольку был погружён в услышанное и свои гулящие в воспалённом сознании мысли. А Феликс… А что Феликс? Он развернулся и ушёл, оставив его одного. Наверное, это правильное для них обоих решение, думал Хёнджин. Им не суждено быть вместе. Нельзя. Хван сломает его так же, как ломает каждый раз себя. Он не хочет, чтобы Ликс страдал, особенно из-за него, ради него. Поэтому, даже через ноющее сердце и боль в груди, он готов его отпустить, только чтобы тот начал новую жизнь без него, как тяжкого груза на спине…***
Он бежит, спотыкаясь и чуть ли не падая, спешит к нему, чтобы наконец поведать об охвативших его сердце тёплых и осветивших мрачную душу чувствах, что дали новый смысл для жизни, к которому он хочет стремиться и будет это делать, держать в руках, чтобы больше никогда не упустить. Он уже представляет, как подбежит к Феликсу, сгребёт в охапку своих объятий и будет безустанно шептать на ухо, как сильно он его любит, благодарить за то, что тот наконец показал ему, как прекрасен этот мир, показал его весь в ярких красках, что ранее обесцвечивались, превращаясь в холодные неприветливые черно-былые тона. Он долго думал над этим, долго размышлял в тот день, так и не сумев выйти из удушающей и давящей на психику комнаты. Но он разобрался в себе, принял себя, принял их. Он все-таки не готов его отпустить. Каким бы после этого эгоистом он не был, он должен быть с ним, хочет оставить его рядом с собой. Он будет пить таблетки, пойдёт к психологу, пройдёт лечение, что угодно, только чтобы быть вместе с Феликсом… Вот только у судьбы на них совершенно другие планы. Он не успеет даже взглянуть на него, в его наполненные нежностью глаза, постепенно растворяясь в его воспоминаниях, стираясь, отпуская жить дальше, унося вместе с пронизывающим ветром потери и горящие огнём чувства, остужая их, но не гася полностью, оставляя некую тоску от греющих душу воспоминаний, но все же постепенно заглушая разъедающую боль. Они так и не смогли спасти друг друга, обреченные на вечное несчастье… Хёнджин бежит по дороге, останавливаясь перед светофором, на котором, как назло, загорается кричащий красный, предупреждающий о том, что ему больше не стоит двигаться с места. Судьба будто играет с ними, не давая наконец остаться друг с другом. Не даёт им быть вместе. Он смотрит на время в телефоне и начинает нервничать ещё больше. Он не может его отпустить, должен успеть за час добраться до аэропорта и остановить Феликса, попросив остаться с ним навсегда. Хёнджин вновь вскидывает голову, переключая внимание сначала на таймер светофора, цифры которого точно специально так медленно сменяются одна другой, все больше давя на нервы, а затем на дорогу, высматривая машины по сторонам. Он боится. Тело потряхивает, а горло сушит от того, что не успеет открыться любимому окончательно. В голове возникает глупая идея, ставшая в последующем роковой ошибкой. Он снова осматривает дорогу на наличие машин и, когда убеждается, что их на горизонте нет, ступает на пешеходный переход, планируя перебежать дорогу в кратчайшие сроки. Вот только не успевает. Из-за поворота вылетает грузовик. Секунда. Удар. И он лежит на асфальте, ощущая, что теряет сознание от потери того, что сейчас красной лужей растекается у него под телом, кажущегося таким грузным и неподъемным. Прямо как веки, что перекрывают взор карих глаз, разглядывающих ясное небо над головой и бранящих его за то, что забрало его слишком рано, так и не дав почувствовать себя окончательно счастливым. Он слышит, как кто-то кричит о скорой. Но разве она теперь поможет? Хён вспоминает все, через что прошел вместе с Феликсом. Разве мало он плохого пережил до встречи с ним, чтобы вот так теперь закончить свою жизнь, даже не успев попрощаться с любимым человеком? А что теперь с ним будет? Как его солнышко Ликси будет жить дальше? Не будет ли винить себя? Лишь бы только не опустил руки. Он должен справиться с этим. Должен жить дальше, так же улыбаться, быть счастливым. Сознание покидает, а сердце останавливается, выплакивая последние слёзы о дальнейшей судьбе любимого, за которым больше не сможет приглядывать и наблюдать со стороны. Он больше никогда не очнётся, так и не успев добраться до заветной цели — Феликса, что уже должен был сесть в самолёт и отправиться в Австралию с родителями, но уже никогда этого не сделает, оставшись в этом проклятом городе до конца своих дней, ведь покинуть его засчитает за предательство.***
Только небо оплакивает их. Только оно знало, что происходило с ними двоими, что у каждого из них было на душе. Первый в этом сезоне дождь опадает на лицо холодными каплями, а поднявшийся ветер задувает под одежду, неприятно холодит кожу, заставляя съёжиться от неприятных ощущений, покрыться колкими мурашками. Феликс, погрузившийся в воспоминания, не ведёт счет времени, из-за чего не успевает заметить, как прекраснейший закат сменил свои краски на обычные синие, а после нёбо и вовсе затянуло серыми тяжёлыми тучами, такими грязными и отталкивающими, что больше не хочется обращать свой взор вверх. Он прощается с ним. Но будет всегда хранить его в сердце. Вот он — толчок к жизни, которую Феликс теперь будет вынужден строить сам, больше не основываясь на чьём-либо мнении, не придерживаясь наставлений других. Только этот толчок был резким и нещадным, совершенно не подстать мягкости Ликса. Но кто его спросит? Теперь он сам по себе, начинает все с чистого листа, самостоятельно, отказываясь от всех и даже родителей. Вот только вздохнуть полной грудью, что скована болью и липким чувством потери, так и не получается. Так с чего же ему начать? И совета больше спросить не у кого, не на кого опереться и положиться в столь важный шаг в его жизни… Он столько не успел сказать и сделать. А уже должен отпустить и принять смерть любимого. Ликс хочет вернуть все назад, изменить прошлое. Извиниться. Обнять. Но уже ничего не сделать. Только апрельский дождь скроет его слёзы от безликих прохожих. Только он и посочувствует, подстраиваясь под его настроение. Только он будет знать, насколько плохо сейчас одиноко бродящему по городу сердцу, что недавно утратило значительную часть себя, без возможности все вернуть обратно…***
Любовь… Непостоянное чувство. Но удивительное и неповторимое. Если она вдруг настигнет тебя, то храни и оберегай ее, но ни в коем случае не отталкивай. Поскольку она поможет тебе увидеть красоту этого мира, и при этом только в глазах одного единственного человека. Она подарит тебе чувства, которые ты доселе не испытывал. Окрылит тебя, и ты взмахнёшь в небо, не желая более спускаться вниз, в ту яму грусти и боли, которую ты сам же себе вырыл и из которой выбрался, ведь твою душу наконец заполонило неиссякаемое счастье. Даже, если это счастье будет длиться недолго…
