Киносеанс для Дементора

Ты унес с собой его глаз в могилу. Я всегда думал, что мои глаза — то последнее, что ты будешь видеть. Считал, что в будущем, в чёрт её возьми, старости, мы заснём в объятиях друг друга, чтобы больше не проснуться. Ты ни о чем таком не думал. Никогда. В неспокойные времена будущего не существует — есть "здесь и сейчас", "Мemento mori", мыльные пузыри, магловская кинопленка с застывшими кадрами... *** — Барти, оторвись уже от трансфигурации!— ты лениво тянешь руку к моим волосам, растрепать, но так и не дотягиваешся: рука опадает в картинном бессилии аккурат поперек страниц книги. — Эван! — я стряхиваю его руку, она, все так же картинно, падает, почти стекает, вниз по моему телу. Я раздражённо рычу, но не спешу откидывать вялую конечность подальше. Стоит жуткая жара, всех будто запихнули в банку с медом: липкие пародии на волшебников, забывшие о охлаждающих чарах, попрятавшиеся в замке, истекающие потом, покрытые красными пятнами. Не удивительно, что такой эстет, как Эван, предпочел мою компанию в тени ивы, у Темного озера, изображая негу от духоты: точно знаю, что его чары держутся дольше сорока минут, а он тут только пятнадцать. Не то чтобы я считал. Конечно нет. — Барти, Барти... — он тихонько хихикает и от этого звука у меня мурашки по шее. Я продолжаю бежать глазами по тексту, но ни черта из написанного не вижу: расплывается пятнами чернил перед глазами, как кляксы на работах первокурсников-грязнокровок, впервые взявших перо в руки. — Эван, экзамен завтра... — я облизываю пересохшие губы, и его стон... "Мерлин-великий-он-что-сейчас-стонал??!??"... выбивает все последующие слова из головы, как квоффл по загонщику: все что хотел сказать — забыл; замер – дышать трудно, сглатываю — "Может, невербальное силенцио?" ведь невозможно просто перестать говорить без явной причины. Открываю рот, но он опережает меня: — Барти, прекрати облизывать губы так, будто тебе их амортенцией облили, чёрт!.. Мордред... — поспешно исправился он. "Чёрта" он подхватил от меня, а я от Регулуса, который подхватил заразу от Сириуса. Эта псина плодит по Хогвартсу магловские ругательства, как блох. — Иначе что? — роняю небрежно, а сердце вопит мандрагорой: я, кажется, сдохну, если оно не умолкнет, но если умолкнет, то тоже... — Иначе я смогу не удержаться и проверить, так ли это, — он ухмыляется: нахально, дерзко... это почти не прикрытый флирт. Я неосознанно облизываю губы, опять, глядя ему в глаза, в отчаянном желании переспросить, выдавить глупое "что?" понять: не ослышался ли? Он убирает руку — я только сейчас осознаю, что все то время ладонь лежала на моем животе, плашмя и без движения, так естественно, что я даже не придал этому значения — приподнимается на локтях, все ещё изображая ленивость, я отчего-то ерзаю, чувствую, как скулы заливает румянец, облизываюсь "чтоб-его!" опять, смотрю на него. Он застыл: запрокинув голову, так и не сев до конца, фактически полулежа, жадно следя за движением моего языка. Мне перехватывает дыхание от того, как расширены его зрачки несмотря на солнечный день, от которого даже тень ивы не спасет. Лучи играют в его волосах, бегают по лицу, как патронус по тьме — я видел, видел как-то патронус Поттера — но чёрт, солнечный зайчик, гуляющий по Эвану — красивее заклинания патронуса для меня. Красивее всего вообще. И это как-то разом успокаивает меня, я возвращаю Эвану его дерзкую улыбку, и ещё раз, уже нарочито медленно провожу языком по губам. Он стонет, его кадык от этого вибрирует, мне хочется почувствовать эти вибрации языком, но сначала... Поцелуй выходит смазанным, скользким, быстрым. Неловким от того, что он запрокинул голову, а я не стал менять положение и просто наклонился. Поцелуй вниз головой. Странно ощущать его нижнюю губу сверху — более пухлая, хочется кусать ее и кусать... И я кусаю ее, слизываю бусинку крови, кусаю ещё раз, сильней. Мне кажется — в эту самую минуту и до конца дней — что я готов ловить его стоны ртом бесконечно долго. Если безумие существует, я хочу, чтобы мое персональное сумасшествие заключалось в том, чтобы вечно жить этим моментом, когда одно дыхание на двоих, и ты разрываешся между тем, чтобы смотреть на него — глаза в глаза — или ловить всплески света за сомкнутыми веками, крепко зажмурившись. Когда учебник отброшен куда-то за спину, с тихим всплеском отправляется на обед к кальмару, или тритону, или кто там, в этом Мордредовом озере, живёт? Когда его стон тонет в твоём, а вкусы смешиваются, и есть только мягкость-мягкость-мягкость его губ, есть только укусы, привкус железа, его запах повсюду, его волосы, накрученные на твои пальцы и хриплое, между бесконечными поцелуями, сказанное губы-в-губы: — Однозначно лучше чем амортенция...