Димочка

Идти по полю было тяжело и неприятно. Трава больно колола ноги, жуки так и наровили прыгнуть на источник тепла и света, ветер морозил спину и завывал в уши. Но было хорошо. Они шли по вытоптанной задолго до них тропинке, ведущей к железнодорожным путям, освещая себе путь фонарем. Вернее, шел и освещал путь Женя, а Дима гордо держался поодаль, пожиная плоды его трудов, и иногда, когда задевал паутину, кривился, пытаясь смахивать с себя остатки паучьих творений бутылкой (очередная конфискованная у второго отряда вещь, которой они, с подачи Жени, ествественно, пользовались) Мужчины не имели никакого представления о том, зачем они туда идут. Просто… Надо было что-ли? — Шило у тебя в жопе не так повернулось, я понять не могу? — ворчит Димочка, — долго еще? — Да, терпи — лаконично отзывается младший, не давая спутнику ложных надежд. Тускло светила луна, прорываясь сквозь гущу облаков, тем самым окрашивая их в яркий молочный цвет. Кое-где можно было даже разглядеть звезды, редкие и тусклые, но звезды. «Стук!» — это камень вылетел из-под хлипкой подошвы кроссовка Валенка, отскочив в сторону. Он устало вздохнул и еще раз крутанул бутылку с ярко-оранжевой жидкостью, радуясь, что она не упала. По Диминым скромным ощущениям, идут они достаточно долго: ступни начинают болеть от появляющихся мозолей, сон, из которого его бестактно вырвали, снова заявляет свои права, все руки чешутся, и от обилия запахов хочется чихать и тереть глаза, но пальцы заняты или бутылкой, или почесыванием другой руки, а чаще и тем и тем одновременно. Стрекотали цикады. — Стой! — зеленоглазый врезается в широкую спину. — Пораньше нельзя было? — не отходит. — Обойдешься — Ромашкин улыбается, чуть подаваясь плечами назад, сокращая расстояние между своими лопатками и чужой тонкой, очень похожей на женскую, ладонью. Через, уже показавшиеся праздником, секунд десять она исчезает. Парень распрямляет плечи. — пришли почти. Я устал, так что передохнем. — Ну наконец-то — темноволосый закатывает глаза и приземляется на кусок ствола. Не ерничает даже. Удивительно — не без сарказма думают оба. Дерево мягкое и местами гнилое, сочится смолой, кора откалывается. Но зато пахнет чудесно! Хвоей и канифолью*. Пальцы противно липкие, не сразу отклеиваются, если долго собранными держать. Дима на это залипает безбожно: слипляет подушечки большого и указательного, ждет, разлепляет. Слипляет, ждет, разлепляет, слипляет, разлепляет, слипляет, разлепляет, и так пока кожа не начнет шелушиться. Потом раз — подносит к носу, вдыхает медленно-медленно, глаза закрывает, представляет море и сосны, выдыхает еще, и специфический запах мешается с ароматами мокрой травы, раздавленных неуклюжей ногой ягод, листьев, деревьев. Хорошо. — Смешной ты, Димочка — Жека ухмыляется — красивый такой. — Завались — руку резко убирает, пытаясь найти лист, чтобы пальцы вытереть — я тебе не «Димочка». — Разве? А по-моему мне — выделил, в глаза зеленые посмотрел — ты как раз Димочка — а в ответ хруст ветки — ну все, прости. Идем? — Не хочу. Сам встает, выкидывая грязный лист, штаны отряхивает и поправляет короткие рукава. Вот же черт дернул- футболку надеть. Делает несколько шагов в сторону тропки, оборачивается: — Если хочешь себе жопу застудить — есть и эффективнее места — подходит, руку протягивает. Ромашкин со знакомой чертинкой в глазах резко дергается вверх, за запястье хватает, чтоб не дай Бог не ускользнуло. Чихает и идет вперед. Руку не отпускает. Ночь все такая же, только к холоду привыкли, и звезды будто ярче стали. Наверное это время к двум часам ближе, а они не менялись. Правой руке тепло, даже рукав не нужен, и Дима (Димочка) улыбается, хоть и открутить несчастную крышку одной левой не получается. Гудок. Земля трясется чуть-чуть, но от чего-то сейчас заметно сильно. Путей не видно, лишь неяркий огонь железнодорожного светофора отражается в лаке шлагбаума. Значит где-то близко стоят. Дима момент улучает, руку аккуратно достает из чужой, открывает бутылку и делает несколько жалных глотков. Не царское это дело, так долго совершать promenades**. Жилистая рука к лицу тянется, мол, дай! Женя тоже пьет оранжевую, как его рубашка, отраву и бутыль забирает: — Чтобы рученьки твои белы не болели — поясняет и идет дальше. — Как великодушно — Валенок обреченно вздыхает и нехотя переставляет ноги в такт чужим.

***

Холодный бетон неприятно морозит спину, поэтому кудрявый ерзает, сбивая всю романтику атмосферы: — Может предложить мне что-то хочешь? — раздражённо смотрит на друга. — Что именно? Типа нахуй сходить? — ржет, сволочь, рубашку свою пидорскую (это так Юля сказала, не он, Дмитрий у нас так не выражается) теребит. — Там ты завсегдатай. Рубашку, говорю гони — Какую? Пидорскую что-ли? — все еще смеется, но рубашку снимает. Оранжевую, с волнами в традиционном японском стиле. На нее все в лагере слюни пускают. — Да, ее самую. — Так какую рубашку тебе надо еще раз? — ближе подходит, как кот дворовый. Вроде ластится, а вроде секунда — и модная нынче выбритая бровь готова. Диме не идёт, кстати. — У тебя рот вообще закрывается когда-нибудь? — молчит — пидорскую свою рубашку гони — и снова обречённый вздох. Как там говорится? И волки сыты и брови целы. Не так, наверное, но рубашка, повязанная на пояс оказывает положительный эффект, как и Ромашкин рядом. Дышат шумно. Не потому что забегались, загнались или еще что-то к христьянскому отношения не имеющее, просто воздух вкусный. А еще холодно, даже карманы в спортивках мало спасают. А в одной майке особенно, но как же у такого чуда рубашку отнимешь? Изо рта вырывается знакомый мотив, который попадает в тему размышлений. — Только мы не голодаем. Если ты конечно знаешь дорогу назад. — Знаю конечно. А ты что, боишься, маленький? — улыбается тепло, не скалится даже, но смеется глазами одними, тёмными очень. Так. по-Женьевски смеется… И хер ты там разберешь, что он имет ввиду. — Я не боюсь, я тебе не доверяю — маленькому не противится. Ну а чего противиться, когда после неактивной борьбы за рубашку так хорошо и лениво. Не про член же сказали. Жека подходит ближе, склоняется чуть-чуть, не напирает. Романтичный какой, Господи — фыркаетпро себя Дима. Может недавно прошедший май так действует? Жека, к слову о мае, тоже теплый удивительно. Как печка работает, наверное, воздух обогревает. И если девочки из второго говорят, что он жаром пышет и прочие определения жесткого альфача, то Дима с подобными утверждениями не согласен решительно. Женя мягкий, как и тепло вокруг него, Дима кончиками пальцев, пусть они и вцепились в синтетику, чувствует это легкое покалывание, хочет руку протянуть, в это притягательное тепло закутаться и между фаланг катать, трогать, гладить, просто окунуть в него руки, как в парафин, и ждать. Дима поднимает голову, и встречается с насмешливым взглядом сверху. Женя перекатывсется с пятки на носок, но ближе, чем позволяет слабая амплитуда не приближается. Ждет. И от этого так сердце щемит, так до противного приятно, что хочется наклонить корпус еще дальше вперед и неожиданно (хотя вообще-то вполне себе ожидаемо) найти опору в виде чужого торса. или куда он уткнется? В пространственном мышлении Валенок был не силен, так что пропустив все возможные этапы мозговых потуг, приходит к простому выводу: в Женю. В Женечку… Чужая рука вдруг оказывается в районе бедра, что-то там нашаривая и начисто игнорируя Димины возмущенные вздохи, а потом снова возврашается хозяину — Сигареты не вытащил — никакой он не Женечка все-таки. — Не кури — видимо сказал достаточно угрюмо, чтобы карие глаза чуть расширились, а стик полетел в траву. — Ладно — оба молчат. Теперь уже не дышат почти, боятся спугнуть, не знают с чего начать. И что начать, тоже не знают. Жекыч голову отворачивает, будто на звезды смотрит, хотя смотреть там уже не на что- снова облака, так что сам косит на кудрявого время от времени, будто нечаянно. Два предупредительных гудка и мимо проносится товарник. Дима резко распрямляется, автоматически хватаясь за чужую рубашку, чтобы не улетела, и отходит от путей, хотя с его крепким телоложением его бы точно не снесло. «Боится, маленький» — Думает Ромашкин, улыбается, но не дразнит. Просто смотрит, уже напрямую, устало так, потому что тишина давит снова. Невыносимо совершенно, и спокойнее от нее не становится — Димочка — звенит в воздухе. Парень вздрагивает елеуловимо, глаза свои большие, чуть ли не девичьи, зеленые поднимает. А сам стоит гордо, спина — стержень, одна она не колышется, в отличие от кудрей и чуть сжатых губ — Димочка — уже гораздо теплее произносит Женя, чуть улыбаясь. Приободрить пытается, хотя от чего, сам не знает. Видит, что Дима (Димочка) не сучит, не ерничает. Стоит. И он стоит. Какое уныние. Блядское, совершенно. Шуршит ткань, и Дима протягивает рубашку обратно владельцу. То ли согрелся, то ли в стратеги заделался — ищет способы контакта. Жека выбирает второй вариант, он, надо сказать, прильщает больше первого. Женя задействует две руки: одной забирает рубашку обратно, а второй легко придерживает чужую, не дает на прежнее место вернуть: — Ну что же ты, Димочка, — вздыхает театрально — молчишь? Скажи хоть что-нибудь, м? — как ребенка уговаривает, будто Валенок умственно отсталый или того хуже — не захотел с ним жевачкой поделится. Снисходительность в голосе не располагает, но Дима привык, знает, что друг, хоть и эмпат, активно игнорирует свои безграничные коммуникативные возможности. — А что тебе сказать нужно-то, м? — передразнивает, а сам мнется, уверенность на мгновение теряет, потому что чужая ладонь аккуратно начинает вплетаться в его. Чужие пальцы мягко, но настойчиво разглаживают кулак, пуская по руке колючее тепло, то легко, то с нажимом проходятся по костяшкам, вырисовывают там что-то, а сами меж фаланг быстро проскакивают и сидят как влитые, как будто так и надо. Дима стоит с секунды три, рассматривает, и выдает: — Чет это по-гейски как-то… — интонация едва вопросительная. — Сказать нужно было точно не это — оба тихо смеются, отгоняя неловкость. Жека опускает руку, все еще переплетенную с чужой и встает рядом, почти касаясь своим плечом приятельского, и шумно, полной грудью, вздыхает. — От чего ж твоя душа печалится? — Дима легко улыбается, возвращаясь к привычным для себя речевым оборотам, и перебирает пальцами, пытаясь чуть по-удобней устроить кисть. — Страдаю, Димочка, по тебе страдаю — театрально хватается свободной рукой за сердце и откидывается назад, чуть не утянув за собой товарища — Завязывал бы ты со своим «Димочкой» — теперь его очередь вздыхать и дергать рукой, приводя Жекыча в ровное положение. На удивление, удобство сковозит и в этом жесте Младший пожимает плечами, и зеленоглазый чувствует это через футболку, прижимается чуть сильнее, несмело и робко, чтобы если вдруг оттолкнут — отпрыгнуть тот час же. — Да не бойся ты, — легко проводит большим пальцем по внешней стороне ладони — маленький. — Бля, Жек — смотрит из-под лобья, глаза закатывает. — Бля, Дим — зеркалит. — А что не Димочка? — Мой промах — якобы виновато поджимает губы и в сдающемся жесте поднимает обе руки. Смотрит. Неловкость вроде прогнали, а дальше что делать будем. Смотрит внимательнее. Боится. Дима тем временем находит точку опоры и облокачивается о железную балку. Рука уже порядком затекла, но разрывать контакт не хочется. Без объяснений всяких, просто не хочется. Он пальцами выстукивает взбредший в голову мотив, подпевает что-то себе под нос, а Ромашкин мотив узнает и им любуется. В открытую пялится на второго вожатого и лыбится во весь тридцать один с половиной зуб, не налюбуется. — Можно я тебя обниму? — кивок. Широкие руки вдруг оказываются за лопатками, а в макушку упирается конкретному человеку принадлежащий нос. Дима стоит в ступоре, понимая, что момент для вопроса «зачем» был саботирован им же. Ну ладно. Он осторожно тянет руки к месту на уровне нижних рёбер Ромашкина и обнимает в ответ, едва касаясь. Не дышит, прислушивается. Чужое ровное дыхание успокаивает и подогревает желание уткнуться куда-то и пропасть на какое-то время. Дима так и делает, утыкается головой в Женю (Женечку), чувствует, как его ладони ходят туда-сюда по спине, «пробегаются» вдоль позвоночника и снова принимаются за лопатки. Хорошо. Валенок прикрывает глаза и краем уха слышит стук чуть ниже ключицы. Прижимается ближе, сцепляет руки за чужой спиной и вбрасывает в пустоту бессмысленнoe и счастливое: «зачем?»

***

Звезды тускнеют окончательно, торжественно уходя на покой под пение первых птиц, носки летних кроссовок слегка намокают из-за образующейся росы, и где-то вдалеке, там, куда возможно идут железнодорожные пути, брезжит рассвет. Они так же стоят в обнимку. Не целуются, молчат. Просто стоят, соприкоснувшись лбами и чуть придерживая друг друга. Дышат почти в унисон: вдхыают запах зарождающегося утра и сырой травы. Земля снова гудит, слышится предупреждающий свист и мимо проезжает очередной товарник, длинной почти с двух этажный дом, а когда хвост его мелькает за поворотом, на месте мужчин стоит тишина. Хорошо.