Вино и репейник

Когда в этот раз Лютик предлагает уехать с ним, Геральт соглашается. Его больше ничто не держит в городе — ни Йеннифер, ни заказ, который он больше выполнять не собирается, — а голос Лютика манит, ведет, и Геральт, на самом деле, рад ему поддаться. Лютик много болтает, но иногда он становится настолько искренним и открытым, что Геральт не может сопротивляться. Не сейчас, не теперь, когда болит сердце, — каждый раз Геральт верит, что это последний раз, и старательно забывает о том, что вообще может чувствовать, а потом вспоминает. Потому что Лютик напоминает ему, что Геральт — человек. «Не мутант, не идиотская поварешка и не голем-служка, а человек». А у людей есть чувства, как бы Геральт это ни отрицал. Лютик младше его в несколько раз — но иногда взрослее; кажется глупым — но иногда мудрее. И, когда Лютик в очередной раз беспокойно, но тихо, вкрадчиво шепчет Геральту, что эти чертовы королевства этих чертовых королей этих чертовых народов его не заслужили, Геральт соглашается. Он делает слишком много для тех, кто в лучшем случае его использует, а в худшем — боится и ненавидит. Им наплевать на все: на Геральта, на людей, на близких и на всеобщее благо; слишком много вокруг Геральта собралось таких — эгоистичных, себялюбивых, думающих лишь о собственной заднице, безостановочно врущих и идущих по головам. Да, Геральт слишком много делает для них. И только Лютик с ним честен. Смотря на Лютика верхом и в тавернах, в корчмах и на дороге, в окружении девушек и в гордом одиночестве с синяком под глазом, полученным от братца одной из вертихвосток, Геральт думает, что, наверное, все это время Йеннифер ревновала. Глупо, беспричинно, без единого повода — потому что завидовала. Лютик красив без волшбы и кремов. Когда Геральт берет его за руку, он не видит чуть косящего глаза, короткого плеча, остатков горба за спиной; когда Геральт стоит рядом, он не думает о том, что Лютик весь... искусственный. Ненастоящий. Слишком прекрасный, чтобы быть реальным. Красота Лютика проста и человечна, пусть он немного и похож на эльфа, а красота Йеннифер — нет, и даже волосы ее пахнут сиренью и крыжовником слишком сладко — до приторности. Волосы Лютика светлые, как солома, и не такие волшебно-мягкие, как у Йеннифер, пахнут вином и репейником, а глаза его от рождения небесно-голубые. Когда Геральт смотрит в них, он не видит упреков, недовольства или боли, Лютик никогда не пытается от него закрыться — честней Лютика никого нет. Возможно, поэтому его так не любила Йеннифер. А еще — потому, что Лютик с Геральтом и в горе, и в радости. Лютику ничего не нужно: лишь бы Геральт был рядом да бутылка не пустела, и они будут счастливо гулять до рассвета, самой ночи и встающего вновь солнца. Вдвоем. Когда Геральт его наконец целует около вечернего костра, то шлет к черту всех: гонористых вельмож, само Предназначение и Йеннифер, которая вновь обошлась с ним хуже, чем с блохастой псиной. И сердце почти перестает болеть. Геральт поступил правильно, уехав с Лютиком, потому что с Лютиком ему хорошо. Он улыбается Геральту в ответ, смотрит задорно, нагло, но слова его полны тепла, а рука, гладящая щетинистую щеку, нежна — и, целуя его вновь, Геральт чувствует, что это абсолютно нормально. Так, как и должно быть: хорошо и приятно. Он наслаждается каждым мгновением, — а потом Лютик, не сказав ни слова, почти ложится на него. Берет в руки лютню, упирается затылком в грудь сидящему Геральту и начинает тихо мурлыкать. Геральт не любит баллады Лютика, хоть и слышит, что они красивы, — просто не ладится у Геральта с музыкой. Но сейчас, когда отблески костра пляшут по резной лютне, ловким пальцам Лютика и кончику пера в его шапочке, Геральту впервые нравится его песня. И на душе у него наконец-то спокойно.