Алые цветы плюща

Лютик всегда был удивительной личностью, способной сочетать в себе любовь к авантюрам и нервозность, — это для Геральта новостью не стало. Он догадывался, что так будет — серьезно, догадывался — но останавливать себя из-за каких-то опасений не стал. В конце концов, что они теряли?.. Разве что уважение двора, хорошее место для зимовки, расположение Ее Высочества Светлейшей Княгини Туссентской Анны-Генриетты, а также, возможно, — в случае Лютика, — голову. Возможно, поэтому кровь закипала в венах, когда Геральт сдергивал с него глупые яркие шорты, проводил пальцами по краю узких чулок, плотно облегавших мягкие бедра Лютика, и нагибал его над маленьким окошком башни. Местечко было не шибко проходное, даже почти тайное, о чем свидетельствовали разросшиеся вокруг вьющиеся плющи с ярко-алыми, сладко пахнущими цветами, но... Поймать их могли. Очень легко. — Если Ласочка увидит... — Она не увидит, — проворчал Геральт, оглаживая мясистые ягодицы Лютика своими жесткими ладонями. — Если Ласочка узнает... — Она не узнает, — заверил его Геральт, потираясь каменно стоящим членом о его мягкий анус и поджавшиеся яички. — Если Ласочке донесут... — Ей не донесут, — почти прорычал Геральт, толкаясь внутрь и наваливаясь всем своим весом. Лютик привычно дрогнул под ним, но ни звука не проронил — привычный был. Вцепился бледнеющими пальцами в камни подоконника, уперся в него лбом — а потом, спустя пару движений Геральта, сам подался назад, насаживаясь на его крепкий член поглубже. Разомкнул губы, роняя с влажного языка тихий вздох, почти стон — и прогнулся в спине, сильнее прижимаясь бедрами к бедрам Геральта. Обернулся, посмотрел на него — Геральт вошел резче, рванул на себя руками, заставляя податься, и фантазийная шапочка с длинным пером съехала на бок. Взгляд у Лютика был волшебный. Заставлял желать его, хотеть — и Геральт не видел смысла отказываться. Обнимал его горячими руками, брал грубо, так, как никто больше с Лютиком не обращался — ни королевы, ни придворные дамы, ни девки на сеновале. И Лютику это, конечно же, ужасно нравилось. Однажды он сказал Геральту, что плавится в его руках — хорошо, не сказал, а пропел. Мол, «так жарки прикосновения твои, что у меня желания эротические наружу вырываются, так сильно я хочу в себе член твой ощутить». Или как-то так. Геральт тогда клятвенно пообещал проломить Лютику голову его же лютней, если тот посмеет хоть где-то эту недобалладу спеть, и дал свое согласие на «крыжовник терпкий» и «сладкую сирень». Сейчас же Геральта не волновали ни крыжовник с сиренью, ни каштан, ни роза. Ему хотелось брать Лютика — и он брал его, не встречая ни малейшего сопротивления со стороны тела. Наслаждался его нежной узостью, горячностью, с трудом пихал умасленный член глубже, смотрел на то, как кожица ануса натягивалась вокруг его толстого члена, словно не желая выпускать. А Лютик дышал рвано, чтобы неуместным стоном их не обнаружить. Только кончая, проронил тихий вскрик, но тут же прикусил пухловатые губы. Ласочка Ласочкой, но Геральт был в его жизни гораздо дольше — и, честно говоря, Анариетта чисто физически не могла дать ему то, что давал Геральт. Самое яркое удовольствие, самое постыдное — и самое сильное, от которого Лютик отказаться просто не мог. Да и Геральт, на самом деле, отказываться не собирался — уж точно не сейчас, в Туссенте, островке спокойствия и счастья, где им по счастливой случайности довелось зимовать.