Не кусайся, долбаёб

Ване Бессмертных, кажется, на все похуй. Он учится только тогда, когда сил на подвигаться уже не найти, но мозг работает. Он играет в баскетбол с "друзьями" после школы, в школе на перемене, в школе на уроке. Нельзя сказать, что этим спортом он горит, но посвятить этому свою жизнь он, в принципе, не против. Данки у парня охуенные – да и проводить время бегая, прыгая, ведя мячик рядом с собой нравится ему больше, чем разбитые костяшки. Кричать в кс-ке, что вычислит по айпи парня, который его грохнул, и сожжет его дом, ему тоже нравится больше. И нет, у Вани нет никаких проблем с агрессией. Ну, может, только чуть-чуть, самую малость. В любом случае, проходит она почти так же быстро, как вспыхивает. Ваня Бессмертных – гей, и об этом вся школа знает. Правда, он не возбуждается на своих одноклассников или парней из параллели – у него из ярких чувств только гнев и горечь остались. Ваня никогда не встречался ни с кем за все свои годы. Он знает, что такое любить, но слишком сильно обжегся этим чувством, до волдырей, до трех пачек салфеток после ухода отца, который до выяснения всей правды о сексуальной ориентации сына давал ему свое внимание, заботу и ласку. И нет, сейчас Ване ничего из этого уже не нужно, он же вырос. Ну, может, только чуть-чуть, самую малость. В любом случае, проходит эта потребность почти так же быстро, как и вспыхивает. После его ухода они с мамой переехали. Русый считал это глупым, потому что от того, что он пойдёт в новую школу, отец не вернется, но маме ничего не говорил, не хотелось тревожить – если ей и правда поможет переезд, то Ваня совсем не против. Прошлая школа была не самым дружелюбным местом, для Бессмертных и нынешняя этим не выделялась. Она выделялась только Сергеем Пешковым, который шутил на туалетные темы и слишком громко кричал, что Ваня старательно игнорировал, будто добавляя одноклассника в архив или закинув в мут в своей жизни. А у Пешкова в жизни кроме звонкого голоса – компульсивное переедание, чередующееся с голодовками, и прогулки под ливнем в три часа ночи; у него смешивание водки с таблетками, которые без рецепта не продают. Он натощак выпивает кружку кофе утром и закуривает следом же, чтоб въебало посмачнее. Сергей Пешков – трусливый мазохист, который не наносит себе самоповреждения лезвиями, но кайфует, когда на провокации отвечают физической агрессией. Ваня для него – что-то непонятное, вызывающее поочередно тревогу в животе и возбуждение чуть ниже. Его хочется разгадать, вывести на эмоции, вызвать хоть каплю внимания в сторону своей жалкой персоны – почему Бессмертных единственный, кто на шатена никак не реагирует? С Ваней хочется покурить его блядские мальборо красный, затушив о его же ключицы, чтобы взгляд поднял. Ване хочется разбить лицо в кровь, что бы потом сцеловывать каждую ссадину. Подсознание вырывается, шепчет, что Серёже к психотерапевту нужно, и все, чего он от Бессмертных хочет – это не взаимная любовь до гроба, а страстный секс где-нибудь в туалетной кабинке. Что это не любовь никакая, это разрушительная зависимость. Но больное сознание все попытки озвучить свои настоящие мысли и желания в корне убивает. Ваня курит свою мерзость за почти двести рублей втайне от преподавателей по пути к школе и боится, что его спалят и донесут физручке. Не столько опасается реакции мамы, если ей расскажут (точнее, если она возьмёт звонок с незнакомого номера, вероятность чего равна нулю процентов), сколько ебли собственного мозга тренершей о том, как вредны сигареты для организма, и что с ними о спортивном будущем он может забыть. А ему похуй, он поднимается на четвёртый этаж по лестнице без одышки и вовсе не чувствует, что курение убивает – разве что ударяет с финансовой стороны. Окурок бросает куда-то в грязь, и он сразу теряется; рыжий фильтр тонет в серой влажной массе. И именно тем днём промозглой осени одиннадцатого класса Пешков валит с ног – влетает так сильно, как будто в грудь и лицо кинули баскетбольный мяч. Бессмертных падает больно, царапает нестриженными ногтями собственную руку, но не ударяется головой, что уже является достижением. Русый чувствует знакомое тепло в носу и пальцем под ноздрей проводит. Смотрит на подушечку – красный тёплый след. Ваню от Серёжи, если честно, уже тошнит; кровь и на жемчужной рубашке, и на худи Пешкова, а в глазах читаемое "заметь меня уже!", но Ваня никогда не смотрит в глаза. Пешков ведь специально; да, докурил на задворках школы и спокойно шёл в класс, но это пока светлую макушку не увидел.

в а н е ч к а

Хочется прощения искренне попросить за своё ебланство импульсивное, строя глазки и брови сводя к переносице, но Серёжа так не умеет. Полуулыбка даже не успевает появиться на лице. – Ты, блять, в глаза долбишься, или че? В каких облаках летать надо, чтобы не заметить несущегося в свою сторону человека? – грубит Пешков, хотя ему надо бы извиниться. – Каким долбаебом нужно быть, чтобы не заметить метр девяносто на своём пути? Извини, блять, что не уступил дорогу, от тебя куревом этим твоим сладким воняет, я думал, семиклассница, – Бессмертных морщится злобно, как будто сам не выкурил только что сигарету, от вкуса которой во рту хотелось умереть нахуй, потому что мятные жвачки неожиданно закончились, а вариант не курить парень вообще не рассматривает. Сергей раздражает бесконечно, хочется всю его толстовку дорогую своей кровью замарать, чтобы она не отмылась, и Пешков больше в ней не ходил. Слишком выёбисто для такого мерзкого человека, как он. Зеленоглазый раздосадовано вздыхает и поднимает рюкзак, из которого выуживает бумажные платочки, чтобы заткнуть ноздрю, хотя хотелось бы заткнуть ещё и рот шатена. – Уж лучше сладким куревом, чем поеботой твоей, блять. Интересно мне, Ванюш, а папа твой знает, что его сыночек-спортсмен отлынивает в курилке? Ах да, забыл, у тебя же нет папы... А маме похуй? Ой, у неё же отпрыск – пидор. Как жаль. А физручка в курсе? Сережа, честно, не знает, зачем он начал и продолжает все это. Каждое язвительное слово в чужую сторону отзывается тянущей болью в груди. Пешков противится собственным чувствам и порывам, желая доказать всему миру и себе самому в первую очередь то, что правдой не является. Мол, посмотрите, он мне не нравится ни капли, я ненавижу его до скрежета зубов! Нет, вы что, я вообще не хочу, чтобы этот пидор меня трахнул, ни капли. Ваня терпит, не озвучивая колкую мысль о том, что пидором его называет парень в ебаном ошейнике. По звонку одноклассники заходят в класс, и учитель, видя запачканную толстовку Серёжи, смекает, что запачкана она Ваниной кровью. Заставляет в туалет немедленно направиться и отмыть все до единого пятнышка – боже, как же ей не похуй на одежду и как же похуй на то, что "пидор" пострадал. – Еще маралес замызгал, мразь ебаная. Вылизывать кровь свою будешь, – за длинноногим Ваней спортивным шагом идти приходится. Пиздящий и плетущийся позади зеленоглазого Пешков выглядит как маленькая тявкающая шавка, которую раздразнили. Лицо снести Ване хочется от переизбытка противоречивых чувств, только дотянуться бы. – Тебе не кажется, что ты слишком смелый? – Надо было въебать тебе вдобавок, чтобы и твои шмотки так сильно заляпались, и ебальник ты свой вальнул. И как же хорошо, что Бессмертных не знает, что является главным героем чьих-то интимных снов. Не знает, что руки его эстетичные, ножки подтянутые и личико красивое заставляют член в штанах предательски дергаться. Не знает, потому что даже сам Серёжа осознать и принять это не может. Легче на агрессию постоянно выводить, таким больным способом внимания добиваясь, сказать о симпатии к этому конченому – да хуй там плавал. Ваня понимает, что ему плохо. Но плохо не в том плане, что нос жжёт и небольшие ранки на коже ноют, и не в том, что сегодня он съел таблетку карбамазепина вместо завтрака и запил её слишком большим количеством кофе. Ваня понимает, что до срыва остаётся критически мало; из незнакомой бомбы вырвали чеку, а теперь сидят и гадают, через сколько же она должна взорваться. Ему нужно пробежаться вокруг школы, желательно круга четыре по всему периметру, да ещё и вприпрыжку. Ему нужно устать, чтобы не оставалось сил для ярости, чтобы просто лежать и ненавидеть кого-то, а не тащить за волосы по коридору. В ту же секунду, как за русым в туалет заходит Пешков и прикрывает дверь, старший от салфетки, пропитанной кровью, избавляется, а после неслабо кареглазого откидывает к стене. Бессмертных цепко держит чужие плечи, прижимая к холодной плитке лопатками и хватая сильно, до боли, до маленьких синяков на месте пальцев. – Я много по дискорду слышу в адрес родителей, но уж точно не тебе о них высираться. Особенно я бы посоветовал тебе попридержать язык насчёт моей матери, – Ваня агрессивно процеживает сквозь зубы, впервые за все время так в открытую ненавидяще смотря Серёже в глаза, – так что лучше думай, прежде чем открывать свой поганый рот, когда рядом никого нет, – дышит сбито, рвано, а лицо краснеет от переполняющей его злости. Воцаряется тишина, нарушаемая только быстрыми вдохами и выдохами обоих парней. Русому не хватает слов – отпускает правое плечо шатена, только чтобы освободившимся кулаком въебать по плитке в нескольких сантиметрах от уха одноклассника, которая трескается с характерным звуком. Рука отзывается болью, но Бессмертных не меняется в лице из-за разодранных костяшек – он наоборот становится страшно спокойным, возвращает себе напускное хладнокровие, – тебе повезло, что мне не хочется получать выговор и санкции из-за такого уебища. Это могло бы быть твоё лицо, – зеленоглазый бросает брезгливо, отпускает и второе плечо и отходит к полуоткрытому окну. Нервно шарится по карманам пиджака, выуживая красную полупустую пачку своих тяжёлых сигарет. На тыльной стороне ладони выступают капельки крови. Ваня, находящийся так близко и смотрящий яростно в открытую, – одна из самых возбуждающих вещей. В Серёжиных глазах огоньки янтарные загораются – наконец-то своего добился. Наконец-то на эмоции вывел. Наконец-то внимание к себе привлек. Правда, в другом контексте ситуации это выглядело бы намного романтичнее. – Стена тебе сдачи не даст. Давай, въеби мне, я же знаю, как у тебя кулаки чешутся. Мы тут одни и нас никто не видит, маме твоей жаловаться некому будет. Драк Серёжа не боится – ему только в кайф будет коленом в живот от такого красивого парня получить. Хотя, конечно, с Бессмертных бы не драться, а садомазо устроить. Теперь пришла очередь Пешкова потолкаться. У Вани из рук пачка мальборо красных падает, когда Серёжа его постепенно к стене напротив выталкивает. – Упс? Подберешь сам, или я физручке отнесу? Пачка по гладкому плиточному полу в противоположный угол помещения летит, пока Ване звонкая пощечина провокацией прилетает. – Давай, ударь меня, правильный мальчик! Стерпишь? Из-за разницы в росте приходится на носочки привстать, чтобы зрительный контакт выдержать. В глазах у Серёжи черти хороводы водят, а ведьмы сжигают молодых красавиц. Раззадорился он не шутку, и ему просто необходим эмоциональный вброс или выброс. Не надо, Ваня, не надо. Он, конечно, мразь конченная, но он все же не заслуживает такого гнева, срыва твоей агрессии, играющих на скулах желваков. Снова шантаж. Бессмертных знает, что ничего кареглазый никому не отнесет, но провокации последнего в нынешнем состоянии начинают работать. Да кому ты врешь, плевать уже на то, что ему будет больно, что его красивое личико на время потеряет часть узнаваемых черт, тебе же пиздец от директора! Даже если шатен никому не расскажет, за него все прекрасно поведает его внешний вид. Каждый в этой ебаной школе знает, что у них серьёзные конфликты, и уж точно учитель запомнил, кто с Пешковым уходил в туалет на уроке, и кто мог быть причиной его увечий. Выговор и очень серьёзный разговор директора с мамой, а потом мамы с сыном? Исключение из спортивной команды, чего Ваня уж точно никак не может допустить? Даже это отличный вариант на фоне исключения из школы в начале одиннадцатого класса с такими рекомендациями, что возьмут только в самые маргинальные учреждения, где хуй тебе, а не учёба, а о подготовке к ЕГЭ и речи быть не может. Русый пытается дышать, думать рационально, но все старания летят крахом, когда внутренний голос сосредотачивается на подлом: "стерпишь?" Ванечка, а может, стоит снова начать пить клозапин? Об этом Ванечка обязательно подумает, но чуть позже. Пощечина явно была лишней, потому что сейчас он бьёт в ответ наотмашь, но кулаком, размазывая свою же не успевшую свернуться кровь по чужой щеке. Половина лица горит красным отпечатком ладони одноклассника, но жарко ему из-за потерянного контроля и полностью сорванной крыши. Серёжа теряет равновесие и падает на кафельный пол, проезжаясь по нему задницей и на локти приземляясь, – только поэтому не ударяется спиной и головой; волосы закрывают лицо, по которому можно было бы сказать, что, да – Пешков доигрался, но ему, в принципе, хватит. Но Ваня не видит, да ему и уже все равно. Делает шаг к шатену, чёрным конверсом сильно пинает в плечо, заставляя того все же упасть на лопатки. Одной ногой перешагивает пассивное охуевшее тело, чтобы сесть сверху и заставить его поднять голову, грубо потянув за чокер на чужой шее. Другой рукой бьёт ещё раз, и ещё раз, и ещё раз. Почему именно сейчас? Сергей не сказал ничего необычного, а русоволосый сорвался так глупо. Кровь отлетает на белую рубашку Бессмертных крупными брызгами, въедается в чёрный плотный пиджак багровыми пятнами, а он и не замечает. Сжимает зубы, продолжая наносить удары по лицу, не понимая даже, как душит ремешком на шее шатена. Пелена с глаз немного сходит, только когда почему-то не сопротивляющийся все это время кареглазый за худое бедро цепляется и хрипит что-то. Ваня отпускает, переводя дыхание, и рукой в крови волосы, упавшие на глаза, поправляет, пачкая. Медленно и будто пьяно поднимается на ноги, отходит к стене, к которой была откинута пачка сигарет, и нагибается за ней, а после сплевывает в раковину. На Серёжу оглядываться не хочется. На Серёжу с красной полоской от ремня на шее и позорной эрекцией в джинсах. Пешков думает, что пощечина явно не была лишней. Увидеть Бессмертных таким, каким не видел еще никогда – хорошо. Смотреть ему в глаза сверху-вниз из-под опавшей на лицо челки, пока он медленно подходит, возвышаясь и в плечо пиная, заставляя упасть на лопатки – очень хорошо. Почувствовать стягивающее ощущение чокера на своей шее, грубо оттянутого Ваниной рукой – отлично. Получать от него, сверху сидящего, череду размашистых ударов по лицу – ахуенно. Кровью своей запачкать чужую одежду – неебически потрясающе. Бессмертных за пачкой, к стене откинутой, тянется, так эстетично сигарету выуживая и мальборо красные закуривая. Фу, какая же красивая хуйня. – Я конечно знал, что ты меня ненавидишь, но не думал, что настолько. Пешков медленно встает следом и кровь на кафель сплёвывает вязкой лужицей. Почему он не сопротивлялся? Бессмертных же реально переборщил, но ведь он просто сорвался? Да и Серёжа этого от Вани, в общем-то, и добивался. Его целью не была драка, его целью было выжать Ваню, как лимон, и добиться от него эмоций. Он свое получил, Ваня тоже, подавленную агрессию разом выплеснув. Даже сейчас Пешков думает не о том, что ему прилетело по еблу нихуево, а о том, на что плакать и дрочить будет ночью судорожно. Будь его воля, он бы Ваниной грушей для битья стал – отвратительно, грязно, нездорово, Серёже точно к психологу надо, а лучше к психиатру сразу. Шатаясь, поднимается с грязного пола и в зеркало замызганное взгляд устремляет. Пиздец. На скуле – гематома, а губы явно видали и лучшие времена. Радует только то, что глаза не задеты, нос не сломан, и что все это месиво Ваниными руками сделано. Шатен готов наслаждаться болью от заживления каждой из этих ран бесконечно. Оборачивается, ища Бессмертных взглядом, и побитым псом к нему направляется. Из губ его же сигарету выуживает, делая тяжку, и в рот Ванин возвращает. – Фу, ну и хуйня. После бесчисленного количества скуренных сигарет с подслащенным фильтром действительно непривычно. Изучающий взгляд проезжается по всему телу Вани, цепляется за запачканные вещи и все еще красное лицо. – Мальборо со вкусом крови обязаны быть хуйнёй, конченный, – голос русого звучит удивительно спокойно – по крайней мере, в разы спокойнее, чем когда нос к носу стояли. Едкий дым глотает устало, в голове только начинает проясняться что-то после вспышки гнева. Он только что ударил человека. Несколько раз. Сильно. Очень сильно. Но тот помимо оскорбительных слов его толкнул и дал пощёчину, это же унизительно... Переводит взгляд на Сережино лицо – просто кошмар. В школу тот завтра точно не придёт. Бессмертных затягивается после шатена, на фильтре остается кислый привкус – похуй, мальборо и до этого были мерзкими до кашля с мокротой. Делает последнюю глубокую затяжку, обжигая нагревшимся фильтром без кнопки кончики пальцев. В помещении воняет сигаретным дымом, кровью и потом, на Серёже в буквальном смысле лица нет, и за это все ответственен Ваня, который понятия не имеет, как будет объясняться. Только выкидывает бычок в открытое окно и снова чёлку поправляет, оставляя на лбу багровый тусклый след. – Остыл? – Пешков почему-то улыбается, и причину этого Бессмертных не понимает ровно до того момента, пока темноволосый резко почти всем телом наваливается и в губы впивается неожиданно. И Ваня удивляется ещё сильнее самому себе, когда на этот некрасивый, грязный поцелуй с металлическим привкусом остро прикусывает зубами. – Не кусайся, долбаёб, – шипит Пешков, морщась и облизывая разбитые губы. – Ты первый до меня доебался, идиот, а сейчас ещё и лизаться вздумал, – русый сразу же обратно притягивает, горячим дыханием царапины опаляя, но кареглазый и не сопротивляется нисколько – а что ему, когда сам инициативу проявил. – Как будто ты против, – и Ваня, блять, действительно не против. Ване адреналин в голову ударил, а мокрый язык ощущается донельзя правильно после такой скверной драки. Серёжа с языком глубже лезет, не обращая внимания на саднящие ранки, – ему мерзко-приятна эта боль вкупе с удовольствием; ждал слишком долго и теперь кровь с чужой слюной смешивает, тихо постанывая. По подбородку тепло стекает, а Пешков цепляется за испачканный собой же пиджак, в стену вдавливает и каждый вдох и выдох по рваному движению чужого живота чувствует. Ваня отвечает отчаянно, с долей оставшейся агрессии, но больше солёно-тоскливо, крепко шатена за талию к себе прижимая. Серёжа – мразь редкостная, но целуется он очень хорошо, а Бессмертных до сбитого дыхания неожиданно нравятся разбитые им же чужие губы. – Ты ненормальный, ты в курсе? – Ты меня в ответ взасос целуешь, ты в курсе? – хрипло отвечает Серёжа. Русый отстраняется, голову вбок поворачивая, чтобы отдышаться, а Пешков не упускает возможности и влажно по шее языком мажет, ладонь под рубашку запуская. – Без засосов, хуйлан, мне ещё не хватало из толчка вылезти в крови и в метках, – Ваня тихо стонет и подбородок задирает, пока Серёжа вылизывает кадык, болезненно усмехаясь, когда пострадавшей скулой линию челюсти задевает. – Спишешь на синяки, – шатен тонкую кожу прикусывает и рукой ведёт вверх по подтянутому животу. – Я прощаю тебе это только потому, что ты вкусный, – дёргается зеленоглазый и накрывает чужую ладонь своей через ткань рубашки, чтобы остановить её – слишком возбуждает, нельзя. – Если ты всё ещё надеешься сделать что-то, чтобы у тебя не встал, то спешу тебя огорчить – ты опоздал, – Пешков от длинной шеи отрывается, чтобы опять в губы вцепиться, а пальцами упорно выше к груди скользит. – Какое же ты уебище, манипулятор, блять, – мычит Ваня в поцелуй и прикусывает, отчего Серёжа всхлипывает и в ответ за сосок щиплет. – Ты только что сказал, что я вкусный, ты серьёзно? Попиздишь о том, какой я омерзительный, когда трахать меня будешь, Ванюш, – и второй рукой по брюкам Бессмертных ведёт, член ощутимо сжимая. – Я не буду с тобой трахаться в туалетной к-кабинке, – голос от прикосновения срывается, шатен себе слишком много позволяет. "И этот человек прикрывал свои доёбы ко мне тем, что я пидор?", – в мыслях паршиво проносится. – Поэтому я позову тебя к себе домой, – усмехается Пешков, проводя вдоль длины через плотную ткань, – но только после того, как у меня ебальник заживёт и синяки сойдут. Поверь, с не разъебанными в мясо губами я ещё вкуснее.