К жизни, о которой мы мечтали [к этим воспоминаниям, которые я ношу в одиночестве]

Я хочу вернуться в то время, пока не стало слишком поздно       Какучо впервые пришел в себя в холодном одиночестве пустой больничной палаты и пожалел, что сделал это. Хотя матрас под его спиной был относительно удобным, ощущение того, что он приходит в себя, само по себе было мучительным. Его разум работал в замедленном темпе, пока он пытался осмыслить то, что видел, его взгляд осматривал окрестности с размеренной медлительностью. Ему не было больно, но его тело странно болело, тяжелое от неизвестной тяжести, которую он быстро приписал лекарствам, капающим из сумки, висящей рядом с его кроватью, прямо в капельницу, воткнутую в тыльную сторону его руки. В комнате было тихо, если не считать ровного звука электрокардиограммы и его собственного размеренного дыхания. Он слышал движение людей в коридорах, торопливые шаги и стук дрянных колесиков по линолеуму, высокие, заикающиеся голоса и даже, вдалеке, несколько детских криков. Он чувствовал себя странно изолированным от всего, как будто он был один в пузыре, действующем в другое время, отличное от внешнего мира. Как будто все, казалось, двигалось с решимостью там, где Какучо барахтался и изо всех сил пытался двигаться вперед. Его взгляд упал на его правую руку, которая казалась такой ужасно пустой, где призрак прикосновения Изаны задержался, как последние обрывки сна. Он осторожно согнул пальцы, тупо глядя на то, как двигаются его сухожилия под бледной кожей и как проступают кости под ушибленными костяшками пальцев. Не за что было ухватиться, кроме воздуха и воспоминаний о том, что было в его руках. Там ничего не осталось. Никакой руки в его руке, медная кожа на фоне его бледности. Никаких волос, похожих на серебряные нити, развевающиеся на ветру. Никаких белых, ровных зубов в маниакальной улыбке, которая казалась почти слишком широкой. Больше никаких лавандовых глаз, наблюдающих за ним с неослабевающим вниманием, удерживающих его одноглазый взгляд, не дрогнув. Не осталось слез, чтобы плакать. Только покрытая синяками рука на безупречно чистых простынях, таких же белых, как снег, который был свидетелем последних мгновений Изаны.

———

"Вам повезло, что вы остались живы", - сказал пришедший навестить его врач, пузатый старик лет пятидесяти, который смотрел на него с клинической холодностью. Какучо хотел сказать ему, что он чувствовал себя скорее мертвым, чем живым. Что он чувствовал фантомную боль в конечностях, принадлежащих кому-то другому, и что каждый его вздох казался последним. Что он все еще чувствовал жар крови Изаны там, где они оба легли умирать, и каким холодным был снег, когда она цеплялась за его ресницы.Что он помнил, как рука Изаны похолодела в его собственной, как будто он украл то, что осталось от тепла, от жизни у Изаны, чтобы сохранить свою собственную. Он хотел сказать ей, что его дыхание было лишь следствием, а не доказательством того, что он выжил. Что сердце, бьющееся в его груди, пело только одну песню, как поцарапанный компакт-диск. Пусто. Пусто. Пусто. Мучительно пусто. Как скорлупа, лишенная всякого вещества. Пусто от какой-либо цели, воли или желания. Просто существующий. Он рассеянно слушал мужчину, который говорил ему о выздоровлении, уходе и последующем лечении травм. Он никогда не смотрел в его сторону, довольствуясь всплеском цвета в океане размытости, который позволяло ему видеть то немногое, что осталось в его левом глазу. Когда он, наконец, ушел, в последний раз покорно вздохнув из-за молчания своего пациента, Какучо снова оказался один. Какое это было странное чувство, это одиночество. Какое это было странное чувство - быть живым, когда ты потерял все. Но что еще он мог сделать, кроме как продолжать дышать?

———

Волосы Такемичи выглядели совершенно ужасно в резком освещении его больничной палаты. Не то чтобы он обязательно выглядел намного лучше при естественном освещении, подумал Какучо, но при ярком освещении он выглядел так, будто светился, его неприятный цвет был единственным, что можно было разглядеть в море мрачных оттенков окружающей мебели. По крайней мере, он не уложил их в этот нелепый помпадур. В каком-то смысле Какучо был странно тронут тем, что Такемичи навестил его, несмотря на все, что произошло. Или, скорее, в основном из-за всего, что произошло. Он до сих пор помнил выражение лица Такемичи, когда тот вышел на поле битвы, ведя за собой около пятидесяти членов "Томан", которые были слишком сумасшедшими, чтобы отступить. Он также вспомнил горькие слова, которые Такемичи выплюнул ему в лицо. "Ты знаешь о смерти Эммы?" Да, Какучо знал. Он пытался предотвратить это, но не смог противостоять Изане, пока не стало слишком поздно. И когда он наконец это сделал, было больно. Было больно предавать доверие, которое Изана оказал ему. Ничто не было более болезненным, чем видеть, как маленькая искорка в его глазах исчезает, когда Какучо стоит против него, пытаясь заставить его прислушаться к голосу разума. Ничто не было более болезненным, чем слышать, как Изана требует, чтобы кто-нибудь убил его и убрал с дороги, как будто Какучо всегда был одноразовым, как будто Изана всегда был готов избавиться от него. Как будто он всегда ожидал, что Какучо бросит его, предаст его, рано или поздно. Так что да, присутствие Такемичи стало неожиданностью. Не нежеланный гость, но и не желанный. Потому что, если бы Такемичи не появился той ночью, возможно, все произошло бы по-другому. Может быть, Изана все еще был бы таким... Когда Такемичи, наконец, рассказал ему об Изане, после того, как проинформировал его о последствиях битвы, Какучо не мог заставить себя посмотреть ему в глаза. “Изана не успокоился бы, если бы услышал это”, - он даже осмелился сказать, как будто знал Изану. На мгновение Какучо захотелось рассмеяться, горькая усмешка отчаянно хотела прорваться сквозь барьер его губ. "Покойся с миром?" Не было никакого способа, чтобы Изана покоилась с миром. Однако Какучо хотел в это верить, что Изана нашел покой где-то в лучшем месте. Возможно, из-за того, что Сано ушли слишком рано, собравшись вместе, как семья, которую он всегда хотел иметь и никогда не думал, что заслуживает. И все же. "Таких, как мы, ждет только ад, Какучо", - однажды сказал ему Изана. Он был пьян и лежал на их старом потрепанном диване, перекинув свои стройные ноги через подлокотник.. Его сандалии на каблуках болтались на ногах, в нескольких шагах от падения, и старший забавлялся, размахивая ими и наблюдая, как опасно раскачиваются туфли, его светлые глаза сосредоточились на том, когда произойдет неизбежное падение. "Нас ждет только ад..." - прошептал он, когда два ботинка наконец с глухим стуком упали на землю. "Вот почему мы должны построить свой собственный рай, здесь и сейчас". Он задавался вопросом, когда их рай превратился в ад. Когда именно Поднебесье из уютного и гостеприимного места превратился в колыбель жестокости и насилия. Он задавался вопросом, когда нетронутый снег был забрызган кровью, как чужой, так и их собственной. “Все мечты Поднебесья теперь разбиты вдребезги”, - бормотал он себе под нос. “Это… Это все зависит от тебя, Каку-тян”, - был ответ Такемичи. .....Зависела от него, да? Нахмурившись, он отвел взгляд. Что за чушь. Что такого мог сделать Какучо, чего не мог Изана? Какучо никого не мог спасти. Его было недостаточно, никогда не было. В нем было слишком мало от него самого, чтобы поддержать или чем-то помочь. Когда он потерял своих родителей, все, что Какучо мог делать, это плакать и хандрить. Изана была той, кто спасла его. Забрала его жизнь как подношение, как дар, как долг. Изана был тем, кто поднял его на ноги и вытер его слезы, его руки были мягкими, когда он обхватил его щеки, а глаза почти нежными, когда он вытирал слезы. "Живи как мой слуга". И Какучо сделал это. И он пережил своего короля. Он не смог спасти Изану от самого себя, только сопровождал его, как верная тень, в то время как его старший поддался собственному безумию, поглощенный заживо своим горем и яростью. Он не нашел ни слов, ни жестов, чтобы остановить этот процесс саморазрушения. Все, что он мог сделать, это заткнуться и надеяться на лучшее. И посмотрите, к чему это его привело. Совсем один. Еще раз.

———

Из трех дней, которые он был вынужден провести в больнице, никто не навестил его после ухода Такемичи. Само по себе это было не слишком удивительно. Из того, что рассказал ему Такемичи, все члены S-62 взяли на себя вину за то, что журналисты теперь называют "инцидентом в Канто". Какучо включил телевизор больше от злости, чем от скуки, в поисках чего-нибудь, что могло бы заглушить тишину. Он не мог выносить тишины. Или, может быть, чего он не мог вынести, так это пустоты вокруг него и внутри него. Он задавался вопросом, было ли то же самое, что чувствовал Изана, как горе вырыло дыру в твоей груди, а затем сгнило само по себе внутри тебя. Он переключался между программами, пока, наконец, не остановился на музыкальном канале. Он перестал смотреть новости, но после третьего повтора инцидента ему стало невыносимо слушать отстраненные репортажи ведущих и репортеров, освещавших события. В конце концов он все выключил. Со вздохом откинувшись на перевернутый матрас, который служил ему спинкой, он обнаружил, что смотрит в окно своей спальни на внешний мир. Так близко и в то же время так далеко. Небо было жемчужно-серым, солнечный свет просачивался сквозь плотный облачный покров, окутывая город потусторонней аурой. Как будто это место сошло прямо с одной из тех старых фотографий, все казалось приглушенным, унылым. По коридору прошла медсестра, напевая знакомую мелодию. Он не мог вспомнить точное название песни, но помнил, что слышал ее регулярно, когда Риндо тащил его и заставлял смотреть драму, которая ему нравилась. Это была трагическая история молодой женщины и ее обостряющегося дегенеративного заболевания, и Какучо признался, что ему понравилось шоу. Эта песня присутствовала в нем, и, как и Ринду, он обнаружил, что время от времени машинально напевает ее. Именно это он и делал прямо сейчас, его голос дрожал, когда он бормотал слова песни себе под нос. ... Изана пообещал, что однажды они смогут спеть ее вместе, как только он выучит аккорды. Он не плакал. Не мог. За окном начал падать снег.

———

Если мы не можем быть самими собой, радости и печали не имеют смысла, Скажи мне, снежная пудра, смогли бы мы разделить одиночество, Если бы ты покрасил наши сердца в белый цвет? - Конаюки, Ремиоромен