Геюги

--Шастун! -- мои глаза недоверчиво смотрели в сторону Антона и я вскрикнул это настолько резко, что сам немного вздрогнул. Попов даже не шевельнулся, только нахмурился больше и, наконец, отпустил ухо бедного паренька. --Павел Алексеевич.., -- тихо и спокойно обратился он ко мне. --Идите, Арсений Сергеевич. -- сказал, как отрезал и отвернулся к студентам. Арсению ничего не оставалось, как глубоко вздохнуть, закатить глаза и кивнуть Антону на лаборантскую. --Меня плохо слышно? Или я сказал невнятно? -- моё терпение давно ушло в закат, вместе со смелостью Антона и Арсения вместе взятых. Это фигурально! Они больше ничего не сказали..

***

Арсений вошёл раньше и прошёл куда-то вглубь, не включая свет. Антон зашёл за ним и закрыл дверь. Там пусто и тёмно. Там помимо Антона только Арсений, который непонятно в какой части комнаты находится. Внутри лаборантской ничем не пахнет. Хотя, НИЧЕГО - слишком преувеличено. Пахнет одеколоном Арсения, которого по-прежнему не видно. Внутри у Антона что-то мгновенно сжалось и превратилось в клубок нервов, которые начинают рисовать в голове не очень хорошее продолжение данной "воспитательной работы". Ничего хорошего не жди - думается Арсению. Шастун прижался к двери спиной и пытается мысленно помолиться, но вспоминает, что ни одной молитвы то и не знает и начинает быстро дышать. Только это вообще не помогает. А преподаватель стоит в метре от него и себе под нос довольно хихикает, прикрывая рот кулаком, чтоб не так слышно было. Ему хотелось бы уметь читать мысли и понимать то, что он нём конкретно думает Антон. Но он не успевает развиться этой мысли, поскольку слышит глубокий вдох, который сопровождается небольшим дуновением после которого наступила абсолютная тишина. Попов, кажется, перестаёт дышать. Всё, что сейчас произойдёт на их ответственности. Шастун в это время взял себя в руки, глубоко вдохнул, отпрянул от двери и шагнул в полную темноту, полностью доверившись себе. Дальше собственного носа не видно - проблема. Хоть они оба и знают, где выключатель. Оба упорно игнорируют этот факт. Оба ухмыляются и шагают навстречу друг другу. Оба чувствуют дыхания друг друга. Оба непозволительно близко. Оба.. Да к чёрту! Тот момент, когда можно и нужно сказать: --Арсений Сергеевич, -- и замолчать, невольно закусив губу. Замолчать не потому что хочешь этого, а потому что чужой палец прикладывается к твоим губам. И ты молчишь не потому что не хочешь нарушить тишину, а потому что чувствуешь чужое дыхание. Тиканье часов звучит в головах обоих, но часов на стене никогда не было. Сердца бьются в раз и ничего не может сейчас помешать. Разве, что не какие-то идиотские предрассудки. А их и каких-то принципов в головах каждого из них. Но каждый из них плюёт на это. Антон уж точно. Он облизывает губы, свои, пока что, и тянет руки за шею Арсению, которого не видит, но знает, что он чуть ниже и куда нужно тянуть свои руки. Арсений же в свою очередь чуть поднимает голову, ухмыляется почти в чужие губы. Арсений чувствует чужие руки на своей шее, а свои руки опускает в район чужой поясницы, может, талии. В конце концов оказывается, что это талия и волноваться - нервы тратить. Хотя, если мысли "перепутать талию" заставляют волноваться - стоит задуматься. Блять

***

Ровно после того случая в моём кабинете прошло примерно.. Примерно? Блять, не помню. Вроде, пару дней никто и ничто (кроме уха Шастуна) не пострадал(-о) в тот самый день. А, ну да, как ничего? МОЯ НЕРВНАЯ СИСТЕМА. Да, чтоб Попова трактор переехал, ей богу, заебал. Его же пацан, как-никак. --Hier kommt die Sonne.. -- Шастун заходит в мою аудиторию в наушниках и шёпотом напевает не безызвестную мне песню . Я перекладываю бумаги и начинаю прислушиваться в слова, но, не тут то было. Пение паренька заглушается, как только он проходит мимо меня (зараза, даже не поздоровался) и проходит за дальнюю парту. Я даже начинаю невольно перекладывать слова песни на одного своего знакомого, это, который Арсений-по-батюшке-Сергеевич, конечно. И.. Куда то не туда ведёт меня моя звезда... Что-то я уже заколебался сводить этих двух безмозглых, если так подумать. А ещё больше я заколебался пытаться вдолбить филологам свою социологию. Предмет я свой, конечно, знаю, но иногда так хочется повалять дурака и нихуя не делать, но такой возможности не появляется и в очередной раз, когда аудитория заполняется первошами филологами. И чем я это заслужил? Почему они ещё ни разу не сбежали с моего предмета?! Я что, так много прошу? -- Лицо бы попроще сделал, Паш.. Слышится звонок и в аудиторию вбегают последние студентики, именно студентики*. Спасите-Помогите Неужели ничего не случится сегодня? Пошути, прошу.. --Доброе утро, студенты мои любимые. -- Хочу пошутить, улыбаюсь и смотрю в окно. Что ж, ничего нового. Погода у нас.. --У нас такая погода, что ни в сказке сказать, ни собаку выгнать. -- Трясу головой и вижу смешки на первом и последнем ряду. Шастун никак не реагирует, что странно. --Ира, -- окликаю я рядом сидящую с Шастуном девушку. -- Расшевели, пожалуйста, Шастуна. -- Смотрю на ту парту, девушка кивает и отворачиваюсь к доске, нужно же тему записать. Беру мел и вывожу ровным почерком Социология личности. В это время Ира тыкает Антона пару раз в бок и пытается шёпотом что-то сказать, но Антон ведь ничего не слышит. Шастуну неприятно и он сам вытаскивает наушники и кидает их куда-то в свой рюкзак. --Спасибо, блять. -- шипит себе под нос Антон. Ира всё равно услышала. --Шастун! -- Резко окликаю его я. --А.. Да, Павел Алексеевич? -- Он приосанивается и смотрит мне прямо в душу, а глаза у него какие-то грустные, жаль даже его как-то. --Как думаешь, с чего эту тему можно начать? -- Жалко его, да-да.. Можно начать с того, что ты отъебёшься от паренька, Паш? --Вы хотите услышать от меня что-то умное, Павел Алексеевич? -- Антон делает такую интонацию, что лучше бы я до него сегодня вообще бы не докапывался. У меня в голове рой мыслей в голове, но я даже не представлял, что Антон может ответить так. --Лучше у Арсения Сергеевича спросите, он явно в курсе. -- И просто хмыкает, не выдавая больше никаких эмоций. Целое НИЧЕГО, блять.

***

POV Арсений --Арсений Сергеевич! -- окликает меня какая-то молоденькая преподавательница. --Я тороплюсь, Ксения Владимировна! -- я просто не хочу с ней разговаривать, на самом деле. --Но!.. -- она остаётся на своём месте и поджимает губы, чуть ли не каблучком стучит, что разочарованием так и веет в воздухе. А я не замедляю шаг, довольно улыбаюсь себе под нос и иду только быстрее. В коридорах пусто и это хорошо. Залетаю на кафедру, прикрываю дверь и прохожу к ближайшему креслу, буквально падаю в него и прикрываю глаза. --Солнышко моё, вставай! -- сквозь сон не понимаю, кому и что от меня надо. Еле разлепляю веки и фокусирую взгляд на фигуре передо мной. --Попов! -- Паша! Понял я. Взгляд полностью сфокусировался и я ещё раз хлопнул глазами. Вскочил с кресла и чуть не зарядил Паше между ног. Он быстро ретируется на шаг и лишь закатывает глаза. --Теперь уж говори, Алексеич. --Что-то с Шастуном. -- он сжимает губы в тонкую полоску и складывает руки на груди. Непонимание и некое чувство страха начинает разливаться по грудной клетке, а я сделать ничего не могу. Словно шприцом что-то вкололи, но это совсем не то. Я замираю куклой и истуканом смотрю на Пашу, у которого выражение мордв лица не выдаёт того, что это шутка. А что, если что-то серьёзное? Блядская хуета, блять! Я отмираю только тогда, когда Паша начинает трясти меня за плечи и смотреть мне прямо в душу, одновременно с этим что-то пытаясь мне что-то сказать. Начинаю смотреть с пониманием, когда резко вскакиваю и начинаю выдавать свою волнение голосом: --Где он, Паша?! Он хватает меня за локоть и мы вылетаем оттуда пулей. Я пытаюсь о плохом не думать, но нихуя совсем не получается. Преподаватели, проходящие мимо нас, смотрят на меня, как на человека, который сбежал с психушки, но они просто не знают, что я переживаю за студента. Студента, который под коркой мозга. Студента, который мне первый в глаза так явно посмотрел. Студента, который забрал меня в свою лесную зелёную чащу.

***

POV я Мы влетаем в мою аудиторию, как два сапёра на минное поле. Я не знаю, что мы увидим, Арсений — тем более. Аудитория гудит, но не так, как обычно. Не тот шум, когда все обсуждают домашку или сплетничают про кого-то из преподавателей. Этот шум — злой. Я чувствую его затылком ещё до того, как открываю дверь. Арсений заходит первым. И всё затихает. Мгновенно. Так, будто кто-то нажал на паузу. Студенты сидят по местам. Все. Кроме одного. Кроме Антона. Он стоит у своей парты, сжав кулаки, и смотрит на троих парней с последнего ряда. Те в ответ ухмыляются. Дружки того, с параллельного потока. Я их знаю. И я знаю, что они козлы. —В чём дело? —спрашивает Арсений, оглядывая аудиторию. Голос спокойный, но я слышу в нём сталь. —Шастун, сядь. Антон не садится. —Антон, —повторяет Арсений, делая шаг вперёд. —Я сказал... —Вы слышали, что они сказали, Арсений Сергеевич? —перебивает Шастун. Голос дрожит. Не от страха — от ярости. Арсений замирает. —Что они сказали? Антон сжимает челюсть так, что желваки ходят ходуном. —Скажите ещё раз, — говорит он, обращаясь к тем парням. —Вслух. При преподавателе. Один из них — рыжий, наглый, с вечно прищуренными глазами — ухмыляется и пожимает плечами. —А чего бояться? Я всего лишь спросил, правда ли, что наш философ — педрила. В аудитории становится тихо. Даже мухи слышно. Я смотрю на Арсения. Он побелел. Не из-за оскорбления — он не из тех, кого пробивает такой примитив. А из-за того, что это услышал Антон. Что это услышали все. —Заткнись, — рычит Шастун. —Или что? — рыжий встаёт. Он мельче Антона, но наглости — на троих. —Ты его защищаешь, что ли? А может, ты и есть его... — он не договаривает. Потому что Антон бьёт. Он не размахивается, не предупреждает. Просто шагает вперёд и въёбывает рыжему в челюсть. С правой. Со всей дури. Удар такой, что тот отлетает на два ряда назад, задевает парту и падает на пол, как мешок с говном. —АНТОН! —орёт Арсений. Но Шастун его не слышит. Он уже наваливается на рыжего, хватает его за шкирку и бьёт снова. По носу — хруст, кровь разлетается по лицу, по рубашке Антона, по полу. —Козёл, — цедит Шастун, и в голосе — такая злоба, что я сам шарахаюсь. —Ещё раз откроешь рот на него — я тебя закопаю, понял? —Антон, ОСТАНОВИСЬ! Арсений хватает его за плечи, оттаскивает, но Антон упирается, тяжело дышит, смотрит на рыжего горящими глазами. Тот лежит, хлюпает разбитым носом, пытается встать — не получается. —Ты... псих... — выдавливает он. —А ты — покойник, если ещё раз... —Антон дёргается в руках Арсения. —ХВАТИТ! — рявкает Арсений так, что стёкла дрожат. —Шастун, прекрати! Немедленно! Антон замирает. Дышит тяжело, кулаки всё ещё сжаты, с костяшек капает кровь — его или рыжего, уже не разобрать. —Арсений Сергеевич... —начинает он. —Молчать. —Попов разворачивает его к себе, смотрит прямо в глаза. —Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? —Защитил вас, —выдыхает Антон. Голос ломается, и я вижу, что он сейчас не то что не жалеет — он готов сделать это снова. —Я не нуждаюсь в защите, —тихо говорит Арсений. Но в его голосе нет злости. Есть что-то другое. То, от чего у меня мурашки по спине. —А я не мог молчать, —отвечает Антон. И в его глазах — вызов и... и любовь. Блять. Открытая, на всю аудиторию, на весь ёбаный мир любовь. —Я не могу молчать, когда кто-то называет вас так. Когда кто-то... — он замолкает, отворачивается, трёт лицо грязным кулаком. —Плевать. Накажите меня. Увольте. Мне всё равно. Арсений смотрит на него долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Потом Попов поворачивается к аудитории. —Все вышли, —командует он. — Быстро. Студенты начинают собираться, но он повторяет — уже рыком: —Я сказал — все вышли. Вон отсюда. Живо. Они вылетают пулей. Рыжего его дружки подхватывают под руки и утаскивают, оставляя на полу кровавые разводы. Дверь закрывается. Мы остаёмся втроём. —Паш, — говорит Арсений, не оборачиваясь. —Выйди. —Арс... —Выйди, пожалуйста. Я выхожу. Потому что другого выхода нет. За дверью я слышу их голоса. Сначала Арсений — тихо, я не разбираю слов. Потом Антон — громко, сбивчиво: — ...не жалею! Ни капли! Он не имел права... Потом тишина. Долгая, тягучая. А потом я слышу звук, от которого у меня всё внутри переворачивается. Антон плачет. Навзрыд, как ребёнок, которому разбили что-то очень важное. Не сдерживаясь, не прячась. И Арсений что-то шепчет ему, и этот шёпот я не разбираю, но интонацию — да. Это голос человека, который готов отдать всё, лишь бы тот, другой, перестал плакать. Я прислоняюсь лбом к косяку и закрываю глаза. Ну и хули теперь делать?… В это же время… POV Арсений Ты прав, переделываю. Антон плачет после драки. --- —Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — голос у меня сел. Я сам себя не узнаю. Он молчит. Стоит, сжав кулаки, дышит тяжело, но не смотрит на меня. Только на пол. На кровавые разводы на линолеуме. —Антон. —Я понимаю, — выдыхает он. Голос ровный, слишком ровный. Как у человека, который держится из последних сил. —Ты ударил студента. На глазах у всей группы. У меня на глазах. —Он оскорбил вас. —Мне плевать. —А мне нет! — он резко поднимает голову, и я вижу его лицо. Бледное, мокрое от пота, на скуле — чужая кровь. Глаза бешеные, но в них что-то ещё. Что-то, что я не могу прочитать. —Антон. —Я не буду молчать, когда какой-то мудак называет вас... — голос срывается, и он замолкает. Закусывает губу. —Называет меня кем? — спрашиваю я тихо. Он не отвечает. Отворачивается, трёт лицо тыльной стороной ладони. Кровь размазывается по щеке. —Антон. Посмотри на меня. —Не могу. —Почему? —Потому что, — он всхлипывает. Я слышу это. Один короткий, сдавленный звук, который он тут же гасит в себе. —Потому что я... Он замолкает. Плечи начинают дрожать. —Антон, — я делаю шаг к нему. —Не подходите, — выдавливает он, и в голосе — боль. Настоящая, такая, что у меня самого рёбра ломит. —Пожалуйста. Не надо. Я не слушаю. Подхожу. Останавливаюсь в шаге. —Посмотри на меня. —Я не могу, Арсений Сергеевич, — он уже не скрывает. Голос ломается, мокрый становится, липкий от слёз, которые он сдерживает. —Потому что если я сейчас на вас посмотрю, я... я разревусь, как девчонка. —И что? —Мужчины не плачут, —усмехается он горько, криво. —Кто тебе сказал такую хуйню (а почему бы и да)? Он замирает. Медленно поднимает голову. Глаза красные, полные слёз, и в них — удивление. Словно он не ожидал услышать от меня мат. —Вы... — шепчет он. —Я, — киваю я. —Плакать не стыдно, Антон. Стыдно — делать вид, что тебе всё равно, когда на самом деле не всё равно. Он смотрит на меня секунду. Вторую. Третью. А потом его лицо ломается. Он закрывает лицо ладонями — разбитыми, в крови, с содранной кожей на костяшках — и плачет. Не тихо, не сдержанно, а навзрыд, как ребёнок, которому сделали очень больно. Всхлипывает, задыхается, плечи ходят ходуном. Я не выдерживаю. Я обнимаю его. Он сначала напрягается, пытается отстраниться, но я держу крепко — так, чтобы он понял: никуда я не денусь. Не сейчас. —Тише, — шепчу я ему в макушку. —Тише, Антон. Всё хорошо. —Ничего не хорошо, —бормочет он сквозь всхлипы, утыкаясь мне в плечо. —Ничего не хорошо, Арсений Сергеевич. Я псих. Я ненормальный. Я ударил человека. Из-за Вас. Из-за... из-за того, что он сказал. —Он сказал неправду. —Я знаю. —Он поднимает лицо, мокрое, опухшее, и смотрит на меня. —Но он сказал это так, будто быть геем — это что-то плохое. Будто Вы... будто Вы заслуживаете презрения. —Я не заслуживаю. —Я знаю! — почти кричит он. —Я знаю, блять! Поэтому и ударил! Потому что он не имеет права! Никто не имеет права! Он снова утыкается мне в плечо и затихает. Только вздрагивает иногда. —Ты боишься, —говорю я. —Да, —шепчет он. —Боюсь. —Чего? —Всего. — Он отстраняется, вытирает лицо рукавом, шмыгает носом. —Что меня исключат. Что Вас уволят. Что все узнают. Что Вы… что Вы отвернётесь от меня. —Глупый, — тихо говорю я. —Не отвернусь. —Правда? Он смотрит на меня с такой надеждой, что сердце разрывается. —Правда. Он выдыхает. Дрожит весь, но уже не плачет. —Иди уже, — говорю я. —К Павлу Алексеевичу. Он тебе в мед.пункт отведёт. —А Вы? —А я разберусь. Он кивает, но не двигается. —Арсений Сергеевич, —шепчет он. —М? —Я... — он закусывает губу, сглатывает. —Ничего. Спасибо. Он идёт к двери. Останавливается, оборачивается. —Вы правда не отвернётесь? —Правда, Антон. Он кивает. И выходит. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Смотрю на кровь на полу. На свои руки — чистые, потому что я ничего не сделал. Ничего, кроме того, что позволил себе обнять его. Господи, что я делаю. И почему это чувствуется так... правильно?