Солнце в корке иния

Он приходит каждый вечер, когда за окном стихает буран. Ветки не стучат в окно, не трещит камин в маленькой комнате. Когда из-за штор не появляется лучик ледяного солнца, но за дубовой дверью, в длинном коридоре, уходящем в никуда, всё ещё горит свет. Он автоматически гаснет к трём часам ночи, когда никого не должно оставаться на рабочем месте. Но везде бывают исключения. Богач трёт глаза, поправляет очки и работает. На столе бумаг не становится меньше, как и мыслей в голове. С раздражительным тиканьем часов, предвестник считает и шаги за дверью. Каждую ночь, в одно и тоже время приходит он. При свете коридорных ламп доктор светится, словно ангел покрытый коркой льда, но богач знает, что человек перед ним — не Сверхъестественное существо. Под маской птицы глаз не видно. Богач смотрит ласково, чуть устало, с прищуром, будто видит чужие. Каждый раз в одинокой тишине он скользит по светлому пустому коридору, хмуря брови под острой маской, губы кривятся в тошнотворной улыбке с каждым шагом. Но стоит зайти в маленький кабинет, как суровость взгляда пропадает. Богач не видит глаз, налитых кровью, словно спелые клюквы на замерзшем болоте. Доктор лишь руки тянет, с трепыханием касаясь чужих. Руки у него холодные, пальцы длинные, острые, как клюв маски. С лобзаньем ведёт ими до плеч, сжимая сильнее. Богач вздыхает тяжко, холодные руки гуляющие по одежде холодны до инея на коже. Пальцы скользят по груди, добираясь до шеи, сжимая чуть крепче. Богач не дёргается, поднимая голову, оголяя кожу, подставляясь. Холод прошибает до костей, словно змеи вокруг шеи въются, завязываясь в петлю. Бумаги летят со стола снежным комом. В руках доктора мелькает скальпель, такой же холодный, как и руки. Богач уже давно не боится — опасается. Привык к кровавым узорам на теле, холодным рукам размазывающим кровь по коже. Мокрым языком зализывает раны, щурясь кровавыми глазами, словно клюквенного сока выпил, облизывается. Синяки на бедрах расцветают подобно маленьким холодным солнцам, заточенные в плотную ледяную корку. Акульи зубы мелькают близко к шее — богач все ждёт, когда перекусит артерию. Доктор берет насухо, не растягивая, видя как богач задыхается, готовый выть, кричать и умолять. Они давно привыкли к боли, привыкли к взаимным унижениям. Только доктор не по правилам играет, толкаясь глубже, кусая чужие губы не до крови, но ощутимой боли. Ледяные руки давят, сжимают, душат с нежностью присущей не второму предвестнику фатуи, а холодному солнцу в корке иния. На утро остаётся чужой плащ, собранные бумаги, боль в пояснице и окрававленный скальпель на краю стола. Богач знает не обговоренное правило: с кем он не оказался в одной постели, на какие бы признания в любви не повелся — всех любовников будет ждать перерезанное горло и охлаждение в холодильнике лаборатории доктора. Пока другие умоляют богача, доктор выбрал беспроигрышный вариант — страх.