Осколками

      Неромантичный Трафальгар романтично считает, что у него два дня рождения.       Он родился во Флевансе, рос так, как и подобает выходцам лучших флеванских семей — подающий надежды, жадно мечтающий и отчаянно верящий, что светлые дни для него никогда не закончатся. Он прожил недолго, он мучительно умирал. Пары белого свинца отравляли его тело изнутри, приближая вкрадчивой поступью неизбежное, и тихое счастье жизни, отражавшееся в ясных детских глазах, оказалось в один момент затишьем перед бурей. Люди мечтательно называли канувший Флеванс «Белым городом», но, хоть убей, Трафальгар не мог вспомнить в нём ничего белого. Разводы красного — да, рваные мазки огненно-рыжего — да, и ещё запах этот. Тревожно-сладковатый. Палёная мертвечина. И совсем ничего белого.       Он выжил волей Росинанта, и волей случая Росинант погиб. Ло каждый раз выживал благодаря каким-то ужасным людям, которые случайно или нарочно оказывались рядом, и хотелось бы не «благодаря», а «ради», но — вот досада — все потенциальные «ради» в его жизни умирали, стоило ему прикоснуться к ним. Точно бы он чумной какой-то, и это несколько иронично, да.       Он видел, как последние вздохи жизни покидали тело Росинанта. В какой-то своей части Трафальгар умер тогда вместе с ним.       Второй его день рождения.       Он уже не тащит за собой клеймо безнадёжно отравленного белым свинцом, но кровь, разгоняемая по венам его многострадальным сердцем, заражена теперь желанием отомстить, и он всё ещё болен, пуще и гаже прежнего, и всё ещё жив.       Месть становится его смыслом, судьбой и неизбежно погибелью. Если проиграет, умрёт — Дофламинго не станет вести долгих разговоров с предателем. Если победит... Месть свершится. А он всё равно умрёт. Жажда отмщения со дня второго его рождения занимает в нём слишком много места, и он не выживет, если место это вдруг станет пустым. Через зияющую пустоту в груди кровавым гноем выльется его смысл, и не обременённая более смыслом оболочка не сможет слоняться в мире живых слишком долго. В конце концов, жить местью ведь равно умереть, отомстив, и Трафальгар согласен, и Трафальгар готов. Он вообще никогда не считал, что заслуживает жизни, равно как все те люди, некогда его окружавшие, ни за что бы не заслужили смерть, но умерли почему-то всё равно. Он же — почему-то, почемупочемупочему — живёт, не выпускает по жизни из рук меча, и жажда мести то влачётся за ним на коротком поводке, то стремглав несётся вперёд, утягивая в чёрную неизвестность будущего его такое же чёрное существо.       Ему почти тридцать, он боится смотреть в зеркала. Собственное лицо ему ненавистно. Копия отца. Похож на сестру. Глаза от матери. Всех слишком любил и слишком не мог забыть. Все погибли, он живёт. Монстр. Глаза свои особенно терпеть не может — кладезь призраков прошлого в невыразительной серой радужке. Монстр-монстр-монстр.       Но Луффи говорит, что он классный, что улыбка ему к лицу. Раз за разом просит взмахом проклятого нодачи исказить пространство, чтобы превратить что-то осмысленное и целостное в осколки прогоркло-бессмысленного ничего. Бесполезная трата ресурсов, думает расчётливый Трафальгар, но трижды режет добротный секстант, украденный Луффи у навигатора, — безбожно и нерасчётливо, чтобы тот рассыпался тёмными железками по полу, оттеняя ковер весело зеленеющей, как в июне, травы. Луффи сгребает куски в охапку, неуклюже тыкает один в другой, пытаясь сложить, как было — по задумке, но получается — по глупости — как попало. В этих резиновых загребущих руках вообще ничего не может сложиться, загребущие резиновые руки рушат все планы, душат здравый смысл на корню и на первом вздохе, притягивают людей, воплощают мечты, делая сложное простым, бессмысленное — прекрасным, и непомерно.       Неподъёмно.       Невыносимо.       Смертельно много на себя берут.       Луффи крутит причудливые куски в руках и так, и эдак, и всё без толку; время идёт, секстант не складывается, глупая Шляпа не помнит его первозданный вид — «ну помоги, Торао» — и жалобно смотрит на него снизу вверх. Пираты Соломенной Шляпы снуют то и дело где-то поблизости, бросая на Трафальгара благодарные, но исполненные непривычно живого сочувствия взгляды, ведь он смог найти этому ребёнку (двадцатилетнему, пятисотмиллионному, ха) занятие на ближайшие пятнадцать минут, и, стало быть, ближайшие пятнадцать минут с ними ничего не случится.       Трафальгар чертыхается, выдыхает. За эту пустую резиновую голову дают пятьсот миллионов — подумать бы только, и «Торао» ненавидит, когда коверкают его имя, но ничего не говорит. Молча опускается рядом, берёт изуродованные им же железки в руки, подносит одну к другой, щурится сосредоточенно, и гладкие срезы обезображенного инструмента смыкаются, точно клеем намазанные. Секстант собран, ровный блик зенитного солнца ползёт по вновь целой металлической раме — Нами вряд ли что-то заметит, и слава, думает Трафальгар, богу. «Операция прошла успешно», говорит зачем-то, подхватывая чужое ребяческое настроение, и Луффи с его неуклюжей шутки смеётся, а Трафальгар давит желание улыбнуться ему в ответ.       Луффи-сорвиголова, Луффи-душа-нараспашку, но в душу ему заглянешь, и — внезапно! — двойное дно. Как в шляпе — ирония — у уличных фокусников. Запускаешь руку в недра «магического» цилиндра, а оттуда — карты, монеты, кролик выпрыгивает, и всем смешно. У Шляпы Соломенной на потайном дне не кролики с игральными картами. Там больное, кровоточащее, и время такое не вылечит, время — пластырем на открытый перелом. Трафальгар видел лишь часть, и ему хватило — часть эту хочется вырезать, выбросить, взять на себя, а лучше, конечно же, сжечь, чтоб пресловутым «прахом по ветру», но хоть волком вой, хоть с кормы в море бросайся — не получится. Фрукт опе-опе бессилен.       Да и Луффи без своего двойного дна — не Луффи.       Луффи перестаёт смеяться, распахивает широко глаза. Они цепляются взглядами, смотрят друг на друга слишком долго, слишком глубоко друг в друга, и Трафальгар знает, что слишком, но слишком для чего? Луффи касается невесомо его ладони пальцами, ведёт шершавыми подушечками выше, задевая выступающую косточку на запястье, и Трафальгар никогда бы не подумал, что этот неотёсанный чурбан может трогать так трепетно, Трафальгар выпускает от неожиданности секстант из рук. Луффи ему улыбается. «Мы победили, Торао» — восхищённым полушёпотом выстрелом в сердце.       И впрямь.       Дофламинго побеждён, месть свершена. Жить местью равно умереть, отомстив, — да же? — но Ло смотрит на Луффи, чувствует кожей его горячие пальцы, и ему отчего-то... не умирается. Жить хочется, как никогда до.       «До-фла-мин-го по-беж-дён» — чеканит голос размытого анальгетиком разума, и Ло ему не верит, но.       Но Луффи тянет его за рукав пальто, ткань соскальзывает с загорелого плеча, и под тканью — бинты, под бинтами едва не оставленная в бою рука, и рука болит, и тело — болит, и Луффи этот — придурошный, блять! — ему же тоже больно, от корней волос и до кончиков неуклюжих резиновых пальцев, и это странно, когда так больно и так спокойно, боль и спокойствие — о том, что худшее позади.       Они победили. Он отомстил. Он хочет жить, как никогда до.       Невлюбчивый Трафальгар никогда не признается, что может влюбиться, но делает это всякий раз, когда идиотское «Торао» слетает с истерзанных морской солью и ветром губ, и у бесчувственного Трафальгара столько невыраженного дурацкого чувства, что впору в нём... задохнуться. Дурацкое чувство бесцеремонно залезает Трафальгару под рёбра и теплится пушистым комком теперь там, где ранее жажда мести скреблась и бесчинствовала болезными кошками.       Луффи поднимается, всё так же тянет его за рукав, просит почти капризно — «пойдём ещё чего-нибудь разрежем, Торао!» — и Трафальгар улыбается, он больше не может не. Сил у него почти не осталось, но на ещё одну шалость, думает «Торао», должно хватить. Если хорошо попросят.       «Ты безнадёжен, Шляпа-я», говорит он, но думает, что надёжнее, на самом деле, не найти.       Загребущие резиновые руки крадут у Трафальгара сердце, и он рождается третий раз.