Я хочу зацеловать тебя до смерти, но ты не переносишь сигаретный дым

Ники уже двадцать минут стоит перед зеркалом в ванной, тщетно борясь с панической атакой. Она накатывала волнами, сдавливала всё его тело, душила и трепала так, что вдохнуть получалось только через раз. Хэммик не хочет никуда ехать, он хочет умереть здесь и сейчас, потому что он не хочет встречать новые события своей жизни, он еще не научился жить с последствиями старых. Впрочем, к чему начинать с грустной ноты? Сначала. Через два часа прибывает рейс Эрика. Ники не смог уснуть этой ночью, как ни пытался. Он ворочался с боку на бок, послушно закрывал глазки, но вместо сна его обволакивала тревога. Если описывать Ники одним словом, нужно использовать слово: «тревога». Если описывать двумя словами, то «хроническая тревожность». Если описывать целым предложением, это будет звучать, как: «Господимойбоже, пожалуйста, не трогайте меня, дайте мне спокойно умереть там, где меня никто не найдет». Но это только между нами. Для братьев и остальных периодических окружающих Ники являлся человеком-без-проблем, парнем, которого ничто не волнует, что умеет пошутить (не всегда, впрочем, удачно) в любой ситуации, и чья улыбка не меркнет ни при каких обстоятельствах. Жизненное кредо Ники нашло его само, и у него не то что бы были другие варианты. — Ники, блять, заебал торчать в ванной! — вопит Аарон по ту сторону двери, и Хэммик, несмотря на собственное весьма плачевное состояние, находит в себе силы для того, чтобы проанализировать своего мелкого кузена по тону его голоса. Если Ники является тревогой, то Аарон, очевидно, истерикой. Впрочем, сейчас не о нем. Аарон разозлен и нервничает больше обычного, и это понятно не только по его голосу и манере общения. Когда Ники выходит из ванной, мягко улыбаясь, он замечает, что подросток искусал свои губы в кровь, а под глазами пролегли синяки, что были не меньше, чем у Хэммика. — Плохо спал? — ласково улыбается Ники, трепля Аарона по голове, так как единственное его спасение — это притворство на публику. Если он снова останется один, то рассыплется на кусочки, разрушится у себя на глазах, отразится горой песка и боли в зеркале. Подросток уходит из-под руки Ники, и это не является чем-то неожиданным или удивительным. Но в этот раз на лице Аарона проскальзывает отвращение. Ники больно. Ники улыбается ещё шире. Похоже, далеко не его одного не оставляют мысли о скором приезде Эрика. Ники возится с выбором, что надеть, дольше, чем положено. Он, очевидно, знает, что для Эрика абсолютно непринципиально, в чем и как будет выглядеть Ники при их встрече, но Хэммику хочется стать особенным. Хотя бы в такой случай. Все катится в тартарары, как только Ники непредусмотрительно кидает взгляд в зеркало в коридоре. В его комнате такового нет, ибо чаще всего Хэммику хочется разбить его. Стоит ему кинуть на себя всего один косой взгляд, как к горлу подкатывает комок. «Эрик не должен был делать этого». «Тратить свой отпуск на такого, как я». «Эрик достоин лучшего». «Я не заслужил Эрика». В итоге Ники натягивает на себя самое огромное темно-серое худи, что только смог откопать (Эндрю провожает его таким взглядом, что Хэммик догадывается, что посягнул на собственность Миньярда. Если учитывать те обстоятельства, что изначально худи всё-таки принадлежит Ники). Грубо проведя дрожащей рукой по пушистым волосам, Ники хватает с тумбочки телефон, ключи и бумажник, после чего шагает к машине как можно быстрее, чтобы у него не было времени передумать и повеситься где-нибудь. Горло сжимает спазмом, когда он садится за руль. Он увидит Эрика впервые за восемь месяцев. В это сложно поверить. Их звонки по фейстайму становились все реже из-за разного времени суток, а голос постоянно прерывался из-за огромного расстояния и плохой связи. Ники так сильно хочется обнять Эрика, что ему становится физически больно. Все внутри рушится, валится, рвется, и ему кажется единственным спасением — это обнять Клозе, прижаться к нему так сильно, чтобы внутри все успокоилось хоть на секундочку. От волнения голова кружилась, кружилась, кружилась. Вертелись вокруг звуки завывающего за окном машины ветра, тихое урчание мотора, вибрация панели передач, нервный тик, сковавший пальцы левой руки. Ничто не стояло на месте, все кружилось в урагане эмоций. Ники попробовал положить руки на руль, но те тряслись, отчего он промазал, уронив их на панель выше. Хэммик делает глубокий вдох и закашливается. Во рту чудится металлический привкус крови, но Ники чудовищным усилием воли заставляет свое тело перестать дрожать, садясь ровно. Вдох. Он увидит Эрика. Выдох. Он обнимет Эрика так сильно, что у того наверняка захрустят кости. Вдох. Эрик засмеется и обнимет его в ответ. Выдох. Он не может поставить ногу на педаль, так как его трясет. Вдруг водительская дверь распахнулась, и Ники тихо вскрикнул, резко поворачиваясь. Перед ним стоял Эндрю в уличной, похоронной одежде, с тяжелым взглядом и коробочкой шоколадного коктейля с нарисованным на нем ежиком в левой руке. — Проваливай, — говорит он мрачно, наклоняя голову, смотря исподлобья. Ники не может совладать с голосом. — Я отвезу. Ники не в том состоянии, чтобы сопротивляться, на данном обновлении жизни ему доступно лишь быстрое судорожное кивание головой. Он беспомощно кивает, уязвимо съеживается на водительском сидении и нестерпимо хочет извиниться. «Прости, что видишь меня таким». «Прости, что я не могу быть сильным ради тебя и Аарона». «Прости, что расклеился, пока ты держишься всегда и везде, не дрогнув». Эндрю ведет молча и просто отвратительно. Ники пару раз вцепляется пальцами в ремень на шее, словно это спасет его, если они впишутся в грузовик или кто-то влетит в них сзади. Возмущенные гудки из потока машин нервировали бы Ники в другой ситуации, но сейчас это мало его волновало. Он даже был благодарен Эндрю, что тот тоже не пытался сбавить скорость или изменить манеру езды. Хотя факт того, каким образом погибла Тильда, заставил пару истеричных смешков вырваться из пересохшего горла. Аэропорт появляется на горизонте, и Миньярд вынужден сбросить пару десятков километров в час, чтобы действительно не влететь ни в кого. Ники кажется, что он не сможет самостоятельно дойти до места встречи. Когда Эндрю резко тормозит, Ники тотчас вываливается из автомобиля, потому что, что ему бы там не казалось, он хочет увидеть, хотя бы увидеть, Эрика больше всего остального на свете. Миньярд остается в машине, сев полубоком, закурив, а Ники, спотыкаясь, спешит внутрь аэропорта. В здании очень-очень шумно. Чьи-то вздохи, детский плач, озабоченные голоса, шум кондиционеров, все это так давит на Ники, что у того подкашиваются ноги. Высокий потолок над ним заставляет голову закружиться опять. Ники кажется, что он падает сквозь скользкий пол, твердый кафель, чужие ожидания и собственные эмоции. Он добирается до места встречи и встает там, где сможет увидеть каждого вышедшего. Они приехали чуть раньше планируемого, но для Ники это нестрашно. Он ждал ебаные восемь месяцев, а значит и двадцать минут… не выдержит. Люди рядом с ним кажутся Ники такими чужими, что становится страшно. Они не выглядят взволнованными или напуганными. Они спокойны. Неторопливо появляются все новые встречающие, какая-то девушка болтает по телефону с подружкой, тучный мужчина справа от Хэммика и вовсе задремал, опустившись на один из ряда стульев у стены. Ники заламывает пальцы на руках, обкусывает губы до крови и расцарапывает предплечья до самого локтя. Он останавливается только тогда, когда на ногтях остается запекшаяся кровь. Время не ползло, не тянулось. Даже не остановилось. Времени вообще больше не было. Были лишь безотчетный страх, ужас и дикое желание закричать так громко, чтобы его услышали. Ники пропускает мимо ушей объявление: «Рейс Берлин-Южная Каролина прибыл», но зато тотчас замечает своего возлюбленного. Ники даже кажется, что он не увидел Эрика, а почувствовал. Клозе, с большим спортивным рюкзаком за плечом, выходит вместе с остальными прибывшими. Толпа вокруг Ники зашевелилась, загудела радостным морем голосов, и Ники подумал, что они стали для него самыми близкими людьми на свете. — Эрик! — голос дрожит и прерывается, это больше похоже на писк, чем восклицание двадцатилетнего парня, но Ники это не волнует. Клозе хмурится, видимо, после полета уши до сих пор частично заложены, он оглядывается, ища глазами Ники. А Ники уже срывается ему на встречу. Запинается о собственные ноги, путается в шагах и вдохах, чуть не сбивает женщину, что цокала тонкими каблучками, идя перед Эриком. — Эрик, Господи, Эрик! — Хэммик делает финальный рывок и с ногами запрыгивает на парня, обвиваясь вокруг него, обнимая так крепко, словно от этого зависит его жизнь. Нет, своя жизнь ему не нужна. Он обнимает Эрика так, словно этим спасает Клозе. А сам падает, падает, падает… Руки беспорядочно лохматят чужие светлые волосы, пальцы гладят шею и плечи, ноги сжимаются вокруг его поясницы, и Ники всем телом прижимается к Эрику, каждой клеточкой притягивается к нему, прилипает так, что не отдерешь. Отдаленно слышен тяжелый удар — рюкзак упал с плеча Клозе на пол, а его руки обнимают Ники в ответ. Ники сейчас заплачет, заплачет, заплачет. Во всех его самых сокровенных и отчаянных мечтах Эрик не прижимал его так крепко. Ни в одном из болезненных снов шепот Эрика — бессмысленный, тихий, запинающийся, не был столь дорог. Ни в одной из мыслей Ники Эрик не был так близко. — Я скучал по тебе, принцесса, — голос Эрика, такой знакомый, чуть хриплый и глубокий, разгоняет мурашки по всему телу, словно запуская электрический ток. Эрик смеется. Эрик улыбается. И это первый раз за восемь месяцев, когда Ники может исполнить свою оголодавшую мечту — он протягивает руки к лицу Эрика и прижимает ладони к его щекам, гладит большим пальцем чужие губы, физически чувствуя эту улыбку. Ники немного откидывается назад, чтобы их лица были на одном уровне, и Эрик перехватывает его под бедра, чтобы не уронить. Через секунду, Ники, наплевав на общественное место и гомофобных окружающих, подрагивающими губами накрывает губы Эрика, быстро, жадно, скомкано. Он чувствует его улыбку, он может докоснуться до нее губами, он может… может… Ники сам улыбается, и от того, что улыбка получается искренней, внутри все завывает. — Я скучал намного сильнее, — бормочет он на английском в чужие губы, спонтанно переходит на немецкий, зачем-то резюмируя: — Это ты. — А это ты, — Эрик смеется не издевательски или сатирически, нет, он смеется немного смущенно, с пряной усталостью, искренним и долгожданным облегчением и… Ники прижимается к нему еще крепче. …и любовью. — Так, — Эрик несильно похлопывает ладонью по спине Ники. — Нам нужно покинуть данное заведение, а то, мне кажется, мы создали пробку. Ники быстро-быстро кивает, но отпускает Эрика так нехотя, словно каждая секунда, проведенная вдали от чужого тела, приносила невыносимую боль. Впрочем, примерно так и было. Эрик одной рукой кидает рюкзак обратно себе на плечо, а вторую его руку обнимает сам Ники, прижимаясь щекой к чужому бордовому свитшоту. — Там есть… — начинает Ники, собираясь предложить Эрику зайти в кафе внутри аэропорта, если тот проголодался, но неожиданно прямо перед ними вырастает из-под земли Эндрю. Если Эрик был выше Ники почти на голову, то смешно себе представить, насколько низким рядом с ним был Эндрю. Хэммик вздрагивает, ослабляя хватку на руке Клозе, смотря на Эндрю широко распахнутыми глазами, быстро продумывая в голове все пути отступления (Можно заткнуть его обещанием шоколадной пасты или в таких критических ситуациях пора переходить к более серьезным мерам — мороженому?). Эндрю кидает всего один взгляд на Ники, после чего молча впивается светлыми глазами в Эрика. — Машина на парковке. За мной. — медленно командует подросток двум взрослым дяденькам вместо приветствия, и у Ники не хватает смелости возразить. — Это… Это Эндрю. — Ники нервно накручивает на палец отросшую прядь волос. — Аарон остался дома. — Приятно познакомиться, Эндрю, — с акцентом произносит Эрик, на что Миньярд раздражённо дёргает плечом, проскальзывая внутрь машины, садясь за руль. Ники почти хочет извиниться за поведение Эндрю, но Эрик понимающие улыбается, осторожно беря его ладонь в свою и переплетая пальцы. Всю оставшуюся дорогу до дома Ники провел за тем, что, без единой мысли в голове — черепная коробка опустела после всех изматывающих переживаний, — рассматривал ладонь Эрика, то сравнивая их руки по размеру, словно не помнил, что у Клозе на одну фалангу длиннее, то просто поглаживая чужую, теплую кожу, все ещё не веря в близость. Когда они заходят внутрь дома, чтобы Эрик, как минимум, закинул рюкзак, Ники отмечает, что Аарон заперся в своей комнате. Наверное, это должно было причинить боль, но Ники слишком счастлив, чтобы задумываться о таком. Эндрю мрачнеет еще сильнее, как только Эрик выходит из комнаты Ники, где быстро разложил вещи в освобожденной части шкафа. И тут. Блять. Ники должен был это предвидеть. Он должен был догадаться. Он был обязан оградить Эрика от этого, и вся вина за последствия лежит полностью на нём, ведь Ники, блять, знал об этой ужасной привычке Эндрю. Тыкать в людей ножами. Миньярд одним молниеносным движением оказывается рядом с Клозе, толкает его в грудь двумя руками и следующим аккуратным взмахом прижимает лезвие одного из ножей к горлу Эрика. Ники вскрикивает, зажимая себе рот руками, испуганными глазами уставившись на Эндрю. Конечно, Ники рассказывал своему возлюбленному, что Эндрю, мягко говоря… по-другому видит действительность и границы дозволенного. И Эрик… если бы не щепетильные детали ситуации, а именно наточенная бритва у горла Клозе, Ники бы влюбился в него заново за то, как парень держался. Руки Эрика так крепко сжались в кулаки, что его костяшки побелели, но Клозе благоразумно не касался Эндрю, так как Хэммик, естественно, уже успел рассказать и об этой особенности кузена. — Эндрю! — Ники тотчас затыкает сам себя, звонко прижимая ладони ко рту, подавляя громкий вскрик, боясь пошевелиться, тем самым усугубив. — Если ты хотя бы пальцем тронешь его, когда он не позволит… — четко шипит Эндрю, сощурившись до светло-карих щелочек. Его пальцы надавливают на лезвие, и то мягко входит в бледную кожу Эрика, заставляя того нахмуриться еще сильнее. — Я никогда не причиню Ники боли и не сделаю того, чего он не захочет, — Эрик действительно чертовски крут, и даже его ломаный английский никак не мешает тому, чтобы Эндрю прислушался, все равно, впрочем, не убирая бритву. — Эндрю, пожалуйста! — срывающимся голосом вскрикивает Ники, давясь всхлипом, и оба парня вздрагивают, переводя на дрожащего, как стиральная машинка, Хэммика удивленные взгляды. (Мы все понимаем, в какой степени был удивленным взгляд Эндрю). В глазах Ники стояли слезы. Он сам не знал, от чего точно они появились. Из-за усталости, копившейся несколько недель, из-за слишком сильных эмоциональных переживаний, того, что у Эрика на шее был порез бритвой или благодаря тому, что Ники второй раз в жизни повысил на Эндрю голос. (Первый раз был, когда Эндрю отсутствовал дома два дня, а когда, наконец, вернулся, и слова не сказал о том, где пропадал). — Хэй, Ники, все хорошо, — Эндрю молча отступает вглубь дома, а Эрик с этими словами шагает к трясущемуся Хэммику, неуверенно заключая его в объятия, скрещивая руки на чужой пояснице. — Все хорошо. Ники тихо шмыгает носом, почти отталкивая Клозе и зло вытирая глаза рукавом худи. — Прости. Я должен был это предвидеть и поговорить с Эндрю. — Нет, нет, нет, ты не виноват! — Эрик опускается на уровень лица Ники, кладя ладони на его все еще мелко дрожащие плечи. — Все хорошо, ты слышишь? Я в порядке. На его месте я поступил бы так же. — Эрик неосознанно накрывает пальцами образовавшийся порез на шее. — Разве что, не использовал нож в качестве аргумента. Ники понимает, что здесь нет ничего смешного, но все равно не может сдержать хихиканье. Ники хочет предложить съездить куда-нибудь перекусить, ведь Эрик вряд ли ел что-нибудь с утра, но так же Ники понимает, что сам за руль сесть не в состоянии, да и Клозе не горит желанием снова сидеть в транспорте. Поэтому, Хэммик несколькими словами объясняет Эрику, где здесь ближайший Макдональдс, заикаясь и нервно улыбаясь, после чего, почти искренне восклицает: — На перегонки? Ники кажется, что если он сейчас не побежит, то его захлестнет волной панической атаки. Эрик, очевидно, читает его, как открытую книгу, от чего между его бровей пролегает морщинка, но не возражает, тотчас отзеркалив его улыбку, но сделав её при этом такой нежной, что у Ники подкосились ноги. — На перегонки. Кто последний — будет ходить в бумажной короне до конца дня! Ники бросается догонять Эрика, смеясь и путаясь в длинных ногах-спичках, и в его голове снова не одной мысли, что душили его полминуты назад. Если Эрик для него наркотик, Ники придется переступить закон и моральные принципы. — Стой… Стой, о, Господи, — Ники задыхается, смеется, глотает воздух ртом и с трудом заставляет себя говорить. Эрик действительно останавливается, задорно смеясь. — Уже выдохся, кузнечик? — Сам ты… Иди ты… — Ники мотает головой, упираясь руками в коленки, и смеется, смеется, смеется. — Я еще… еще… — Хэммик не может договорить, он хохочет так, как не делал уже ебаных восемь месяцев. Эрик вдруг подхватывает его на руки, закидывая на плечо, и Ники от неожиданности и восторга почти взвизгивает, тотчас заходясь новыми приступами смеха. — Пусти, ай, пусти! — Ники пару раз ударяет слабым кулаком по широкой спине Эрика, после чего обмякает, как тряпичная кукла, ставя локти на чужое плечо, кладя на ладони подбородок. — Да и пожалуйста. Не больно то и хотелось. Ну и тащи. — На меня люди странно смотрят, — смеется Эрик, бодро шагая по улице. — Знаешь, мне кажется, что они думают, что я тебя украл… Ну-ка, поори еще, для правдоподобия. Ники с энтузиазмом начинает выкрикивать мольбы о помощи, но это не выглядит правдоподобно хотя бы потому, что жертва не может покатываться со смеху, вопя о похищении. — Ох… Ах! Меня украли, спасите! Вот вы, вы, именно вы, вы можете… — Ники обращается к какому-то прохожему, что неодобряюще косится на них, но в этот момент Эрик не выдерживает, прыснув от смеха, из-за чего Хэммик тоже хохочет, сбиваясь с мысли. — Вы… вы можете вызвать полицию? Меня похитил чертовски сексуальный и самый прекрасный мужчина на свете! Его, блядь, надо арестовать за такую привлекательность! Эрик сгибается от смеха, услышав последние слова, но ставит Ники на землю аккуратно. Что ж, Эрик обожает фастфуд, Ники обожает Эрика, а значит всех все устраивает, когда они заходят внутрь заведения. Ники сразу занимает дальний столик у окна, болтая ногами, сидя на кожаном диванчике, ожидая, пока Клозе дождется получения заказа. Когда тот возвращается, Ники нахлобучивает ему на голову картонную корону с большой буквой «М», а сам уже сидит в такой же. — Я не проигрывал, — замечает с усмешкой Клозе, протягивая Ники бургер. Тот игнорирует факт, что вряд ли съест и половину. — И не выигрывал, — разводит руками в стороны Ники, нагло улыбаясь. Ники начинает казаться, что их отношения с Эриком были построены на том, чья шутка окажется более остроумной и/или (нужное подчеркнуть) аморальной. Нет, очевидно, они настроены очень серьезно в продвижении и сохранении своих отношений, но сейчас Ники уже семь минут не может выговорить слово пипидастр, каждый раз начиная смеяться, как оглашенный. Эрик не помогает, напротив, подливая масла в огонь, сквозь хохот пытаясь пообещать, что станцует с этими разноцветными метелками под окнами немецкого посольства, если Ники удастся произнести данное слово без пауз, отведенных на истеричные смешки. — Я скажу, я скажу! — Ники делает глубокий вдох, упираясь руками в колени. — П… — Эрик корчит гримасу, и Хэммика стоит искать под столом, возможно, слегка мертвым от смеха. Они с Эриком смеются так долго, что внутренности сводит спазмом. Ники не хватает кислорода, а мышцы лица уже болят от постоянной широкой улыбки. Их смех настолько заразителен, что все сидящие рядом посетители не могут сдержать усмешку или свои ноги, что несут их подальше от места взрыва. Ники смеется до боли, смеется до слез, что выступают на глазах, но он не может остановиться. Он пытается, правда, но стоит встретиться взглядом с Клозе, как тело сковывает судорогой от смеха. Ники уже не хватает никаких сил, чтобы произнести следующую фразу, что крутится в голове. «Ты знаешь, мне кажется, что смех значительно превосходит оргазм по всем его составляющим». «Ты знаешь, твой смех ни капли не изменился, и я готов слушать его вечно». «Ты знаешь, я так скучал по тебе, что думал, что умру, если не увижу твою улыбку опять». До самого вечера они слоняются по набережной. Ники нужно так много всего рассказать, что он замолкает окончательно, затаив дыхание слушая Эрика. Тот рассказывает о том, что в аэропорту его заставили оставить букет, аргументировав слишком большими габаритами, потом Клозе пересказывает все пожелания и наставления их семьи, которыми его успели обвесить, пока он носился по дому, собирая последние вещи. Ники хихикает, когда Эрик имитирует голос своего отца: «Пожалуйста, скажи нашему любимому ребенку…» — Эрик не договаривает, так как Ники вешается на его шее, затыкая поцелуем. — Нет, нет, прекрати, он не мог сказать это. — Нет, нет, прекрати ты, именно это он и сказал, — Эрик сгребает Ники в охапку, осыпая его лицо поцелуями. — Ты кардинально недооцениваешь себя. И зря. Хэммик тает под ним, цепляется слабыми пальцами за сильные плечи, льнет к чужому телу, прижимается ближе, тянется навстречу, смущенно смеется, когда Эрик опять касается губами его покрасневших щек, а внутри довольно мурлычет и ликует маленькое чудовище, пригревшееся в тепле и ласке. Эрик ворчит, что сидеть на холодном бетоне чревато болезнями и отрицательными последствиями, но не медлит ни секунды, приземляясь рядом с Ники на край пирса. Темная вода плещется у подножия, протяжно гудят волны, накатываясь одна на другую, а Ники бормочет, что мечтал встретить закат с Эриком все восемь проклятых месяцев, что да, он знает, как это ванильно и клишированно звучит, но ничего не может с собой поделать. Ники садится на самом крае пирса, складывая ноги по-турецки и склоняет голову к плечу, сгорбившись, наблюдая за тем, как Эрик опускается подле него, свешивая ноги к воде. Ники может любоваться Эриком целую жизнь и чуточку больше. Светлые волосы, падающие на лоб и глаза, собранные в маленький хвостик на затылке, серебряная цепочка от хряща уха до мочки. Темно-синие глаза, в которых, если посветить фонариком, можно разглядеть зеленые крапинки. (Однажды они с Эриком всю ночь провели за тем, что пытались ослепить друг друга светом фонарика. Точнее, рассматривали радужки глаз, валяясь в кровати). На Эрике была черная футболка и темно-бирюзовая рубашка, но Ники волновали уже не детали чужого гардероба. Эрик выглядел… сожалеющим. Прежде, чем Ники успевает спросить, Эрик сам оборачивается к юноше, грустно улыбаясь и говоря: — Ты значительно похудел. Улыбка Хэммика становится нервной. — Сочту за компли- — начинает он по привычке, но тотчас одергивает себя. — Прости. Эрик выглядит беспомощным, чертовски сочувствующим и, можно сказать, рассерженным. — Хэй, не извиняйся, — Клозе протягивает руку и взъерошивает волосы Ники пятерней. — Я все понимаю. Просто…ставь себе будильник, чтобы не забывать есть, хорошо? Ники опускает глаза, поджимая губы. Он бы с удовольствием. На глаза наворачиваются слезы от собственной неспособности держать в порядке свой организм. Что уж говорить о близнецах? Он ужасный опекун, ужасный парень. Ники быстрым движением смахивает слезы с длинных ресниц и подползает к Эрику, устраиваясь у его ног, ложась головой к нему на колени. Поворочавшись немного, Ники ложится так, чтобы беспрепятственно поднять руку и прижать узкую длинную ладонь к бледной щеке Клозе. — Я очень сильно люблю тебя, — шепчет Ники на английском сквозь комок в горле, но из-за шума волн его неслышно. Эрик накрывает его ладонь своей, прижимаясь к ней губами. Хэммик замирает, боясь пошевелиться или вдохнуть. Вдруг ему все это кажется? Вдруг Эрик все еще за далеким, ненавистным океаном, а это всего лишь сон? Если это так, Ники проснется в слезах. — Я тоже люблю тебя, — отвечает Эрик с грустной, но до скрежета поломанной души нежной улыбкой. Ники вздрагивает. Конечно, Клозе догадался, что именно пробормотал беззвучно Ники на другом языке. Было бы странно, если бы Эрик этого не понял. Эрик — самое лучшее, что случалось в жизни Ники. Он не достоин Эрика. А потом Ники прорывает. Возможно, этого стоило ожидать с самого начала, так как человек со СДВГ и намеками на ОКР не выдержит столь долго, находясь с буквально самым дорогим и важным ему человеком. Ники хочется броситься головой в темную воду, так как он зарекался, что не станет рассказывать Эрику ничего, что могло бы потревожить Клозе, но те наполненные тревожной, щемящей болью мысли о том, как Эрик выслушает и поймет его, одержали верх в этом раунде. Возможно, вслед за битвой они выиграли войну. Первое, что говорит Ники, когда ложится обратно головой на колени Эрика, это: — Я люблю тебя сильнее. И, и, прости, что я так вешаюсь на тебя. Я просто…я не знаю, как тебе сказать, что… — Ники сжимает вторую руку, лежащую на животе, в кулак. — Ты не должен всего этого делать. — Эрик не перебивал, слушая с застывшей на лице болью. — Ты не обязан прилетать аж в блядскую Южную Каролину и, тем более, сидеть в Германии, как привязанный, пока где-то за целым океаном торчит твой парень. А парень я, честно говоря, хуевый, да? Это буквальный вопрос. — Риторический, — тихо заметил Эрик и наклонился, проводя губами по щеке Ники. Тот зажмурился, чтобы не заплакать. Когда Ники волнуется, он всегда начинает заикаться. Любое эмоциональное переживание заставляло гласные и согласные путаться в его глотке, язык застревать между зубами, а горло сжиматься спазмом. Это тянулось за ним с самого детства, когда Лютер заставлял выучивать наизусть стихи библии, не позволяя уйти спать, пока Ники не расскажет все. И за каждое неверно сказанное слово его ударяли по губам, ведь католическому священнику дозволено насилие. — А я так скучал по тебе все это время, — шепчет Эрик, заправляя пальцами прядь волос Ники за ушко. — Я просыпался по утрам и каждый раз вспоминал, сколько у тебя сейчас времени, чем ты можешь быть занят и твой голос с последнего нашего звонка. — Клозе улыбается тихо, почти скромно, устремив взгляд в темную воду. — И я никогда, Ники, никогда не думал о том, что ты вешаешься на меня. Нет, ты словно… Ты как будто… ориентир. Луч, показывающий, куда мне нужно идти. Когда я думаю о тебе, я сразу понимаю, чего хочу добиться и… становлюсь таким уверенным. Ники понимает, что плачет, только потому, что щеки становятся влажными. — Нет, н-нет, Эрик, не надо, — шепчет он, цепляясь за плечи Клозе. — Перестань, хватит. Я не заслужил эти слова, ты-ты не должен говорить их мне. Я-я не могу быть твоим ориентиром. Ведь я сам потерялся. Я… По утрам я всегда просыпаюсь с одной единственной мыслью: завтра я покончу с этим. И каждое утро мне приходится заставлять себя поверить, что я справлюсь. Каждый… Каждый раз, когда я смотрю на Эндрю или Аарона я понимаю, что делаю недостаточно. Я так люблю их, Эрик, понимаешь? Но моя любовь никак не может помочь им. Я не…не могу полноценно заменить им настоящих родителей, да что уж, я даже как кузен отличился только слабоумием. Я-я пытаюсь сделать, как лучше. А получается только хуже, — руки Ники тянутся к друг другу, начиная раздирать ногтями кожу. Клозе мягко перехватывает чужие дрожащие запястья, не позволяя наносить самому себе ещё больший вред. — Я та-так устал. Я устал притворяться, что все в порядке, я устал улыбаться. Ты знаешь, Эрь, я возненавидел улыбки. У меня в комнате нет зеркала, потому что я разобью его через несколько дней. Я устал делать вид, что люблю себя, — Ники пытается улыбнуться, от чего самому становится тошно. Хэммик поднимается с чужих ног, рухнув на колени рядом с Эриком, пока тот всё ещё не отпускал его руки. — Я-я знаю, что у меня есть проблемы, я зна-знаю о них. Но я не могу… Я не хочу, чтобы им придавалось значение, я не хочу, чтобы кто-то знал о них. Они не должны влиять на меня или-или Аарона с Эндрю. Или тебя. Я просто… — Хэммик крупно вздрагивает всем телом. — Я так бо-боюсь. Мне очень страшно. Постоянно. Я просыпаюсь по ночам, потому что мне снятся кошмары. И в них… в них нет тебя, Эрь! — слова начинают путаться, захлебываться в слезах, их вертит в образовавшемся водовороте. — Я так устал от ответственности. И-и дети никогда не рассказывают о том, что их беспокоит. Аарон, конечно, может, иногда, когда Эндрю или я-я доведем его до ручки, н-но я не хочу узнавать о его проблемах чере-через матерные вскрики. А Эндрю… Эндрю… Ники прячет заплаканное лицо в ладонях, громко всхлипывая. Тремор проходится по всему его телу, начиная со спутанных волос и заканчивая носками кед, упирающихся в бетон пирса. Эрик осторожно подается к нему навстречу и… — Нет, пожалуйста, не надо, — Ники отшатывается, сдирая кожу на ладонях, когда упирается руками в пирс позади себя. — Я не… Ты не должен это терпеть. Эрик не выглядит удивленным такой реакцией, но его брови хмурятся, а рот приоткрывается в попытке возразить. Вдалеке слышится гудок машины. Клозе резко оборачивается и машет кому-то рукой. Ники с трудом осознает, что Эрик успел вызвать им такси. Ники зажмурился, судорожно вдыхая влажный, холодный воздух. — Про-прости, что видишь меня таким слабым. Эрик выглядит так, словно он ждал этих слов, но до последнего надеялся, что они не прозвучат. Ники подумает об этом позже. У него нет сил на это сейчас. В конечном итоге они с Эриком просто бронируют ближайший отель. Точнее, это делает Эрик, пока Ники, на заднем сидении такси, изо всех сил старается сдержать всхлипы, рвущиеся наружу. Он не должен, он не может позволять себе быть таким слабым. Он не имеет на это права. Он не должен приносить окружающим неудобства в виде своих истерик. Особенно, нельзя допустить, чтобы это повисло на Эрике. Заправляющий на ресепшене, когда протягивал ключ, уставился на них с подозрением. Возможно, он даже хотел спросить о самочувствии Ники, но Эрик не стал слушать, мягко подталкивая Хэммика к лестнице, ведущей на их этаж. Ники запинается о ступени, потому что перед глазами все расплывается пульсирующими кругами. Клозе осторожно поддерживает его — так, чтобы у Ники была возможность отстраниться, если тот захочет. Когда они заходят в пустую комнату, Эрик не включает свет, а Ники прислоняется спиной к надежно запертой двери, зажимая себе рот двумя руками. Его плечи трясет, как и всего его. Ники не может взглянуть Эрику в глаза. Он чувствует себя виноватым. Эрик садится на кровать, внимательно смотря на него, и он так близко — всего два шага. Он все еще слишком близко. Ники так сожалеет, что вместо того, чтобы насладиться присутствием Клозе, он закатывает истерики. Если бы он только мог- — Ты сказал, что я «не должен это терпеть». — тихо замечает Эрик. Его голос — мягкий, ласковый, понимающий, заставляет Ники всхлипнуть. — Когда ты говоришь «это», ты имеешь в виду всего себя. Я не терплю тебя. Я хочу помочь тебе, больше, чем что-либо. У тебя есть право на отрицательные эмоции. Хотя бы…рядом со мной. Будь искренним. Ники чувствует, как глаза снова наполняются слезами, и те льются наружу через край, сжигают солью щеки, выплескивают наболевшее, сносят выстроенные стены. Клозе делает осторожный шаг навстречу, и Хэммик, наконец, позволяет обнять себя. Хэммик цепляется за Эрика, как утопающий за последнее спасение. Руки до хруста сжимают ткань рубашки на чужой спине, а ноги не держат, подгибаются от слабости, от слезного обезвоживания. Ники чувствует тепло чьего-то тела помимо собственного, и это сводит его с ума, заставляя снова начать всхлипывать. И Ники падает… падает… падает… Но теперь он был не один. Теперь был тот, кому он мог довериться. Был человек, чьи слова «все будет хорошо», действительно несли смысл. Возможно, Эрик немного божество? Эрик выспался в самолете, а благодаря смене часовых поясов, бодроствовать он мог еще долго. В любом случае нечто на подобие этого успокаивающе пробормотал он в кудри Ники у его уха. — Если ты хочешь плакать несколько часов — вперед, заяц. И Ники плачет несколько часов. Ники не хватало объятий, как воздуха. Он не осознает этого, но стискивает Эрика с такой силой, словно пытается удержать в руках расплывающееся счастье, чьи-то шаткие надежды и совсем немного вечернего заката. Легкие сжимаются в судорогах, от чего плечи и грудь мелко и рвано поднимаются и опадают, а Ники бездумно делает автоматические шаги, потянувшись за пятившимся Эриком к кровати. Тот аккуратно садится и устраивает Хэммика у себя на коленях. Ники тотчас обхватывает его торс ногами, и если бы кому-нибудь вздумалось попробовать отцепить Хэммика от Клозе, это было бы его самой большой ошибкой. Рубашка на плече Эрика намокла, а адреналин отхлынул, от чего по всему телу распространилась неподъемная усталость. Ники вздыхает, закашливается и снова плачет, плачет, плачет. Плачет слезами, водопадами, тихим шепотом чужого имени, когда становилось совсем тяжело, плачет горькими словами Аарона, едкими взглядами Эндрю, давящей ответственностью. Плачет стыдом и виной, плачет от боли и обиды, плачет от беспомощности. И, возможно, самую толику от любви. Ники уже даже не старается успокоиться или затихнуть. Все, что он делает — тихо, измученно скулит в мокрое насквозь плечо, зажмурившись до точек перед глазами. Эрик подхватывает изнуренного Хэммика на руки, прямо в этой же позе, и поднимается на ноги, начиная шагать туда-сюда по просторному номеру, укачивая его. Ники не может сдержать смех сквозь слезы. — Я не ребенок, — выдавливает он охрипшим голосом, шмыгая носом, но улыбка, умытая, увы, слезами, совершенно не широкая, едва заметная, такая искренняя, что в носу опять начинает щипать. — Самый настоящий ребенок, — с нежным смешком возражает Эрик, прижимая Ники еще ближе к себе. Хэммик отвечает тихим всхлипом, потонувшем в бирюзовой ткани, чужой ласке и нежности, что заглатывала его, обволакивала со всех сторон, такая крепкая, надежная, непоколебимая и абсолютно безопасная. Он обхватывает шею Эрика руками, утыкаясь в нее мокрым от слез лицом, и позволяет себе впервые за проклятые восемь месяцев расслабиться.

***

Когда Ники просыпается, он лежит на кровати совершенно один. Ничего, казалось бы, нового, он привычным движением обхватывает себя руками в попытке придушить внутреннюю тоску, но вдруг взгляд цепляется за до боли знакомую незнакомую рубашку, висящую на спинке стула. Хэммик рывком садится в кровати, и не слышит привычного скрипа, а значит, что спал он не дома. За дезориентацией наступает паника, но прежде, чем Ники успевает по-настоящему начать выть, как сирена, от ужаса и неожиданности пробуждения в абсолютно, блять, неизвестном месте с такой головной болью, словно вчера его отпинали: — Тише, тише, бельчонок, все в порядке, — слышится из дверного проема голос, от которого по телу тотчас разбегаются мурашки, заставляя взбодриться. Ники резко разворачивается на звук всем корпусом, из пересохшего горла раздается удивленный вскрик, тотчас сменяющийся на счастливый, и Хэммик, путаясь в одеяле, вскакивает на слабые ноги, стремительно бросаясь навстречу вышедшему из кухни Эрику. Ники напрыгивает на Клозе с ногами, обхватывая его шею длинными ручонками, прижимаясь к нему дрожащим, еще теплым после сна телом. Он проводит кончиком носа по чужой бледной шее, и не может сдержать улыбки. — Я не могу поверить, что это правда ты… — шепчет Ники на англо-немецко-перевлюбленном языке, но его голос почему-то почти полностью пропал. — Да, конечно, это я, — Ники не хочет знать, как Эрик смог понять его слова, он просто помнит, что Клозе понимает и принимает его любым, от чего в груди шевелится что-то мохнатое, теплое и чертовски болезненное. Ники отказывается слезать с Эрика, и в итоге тот вместе со своей ношей направляется обратно на кухню, где на плите жарился бекон. Клозе чем-то шуршит одной свободной рукой, несильно покачиваясь туда-сюда, словно вальсируя на месте. Губы Ники озаряет усталая, но счастливая улыбка. Хэммик пригрелся у него на груди, прикрыв глаза, медленно и вяло вспоминая вчерашние события. «Главное опять не уснуть». Ники вздрагивает, все же нехотя спрыгивая с чужих рук. Несколько минут дезориентировано зависает в пространстве, качаясь с пятки на носок, после чего дожидается подходящего момента и притягивает Эрика за щеки к себе, тепло целуя прямо в губы. Клозе снова улыбается и отвечает, обхватывая ладонями чужое лицо. И Ники чувствует себя счастливым. После затянувшихся поцелуев, Ники все же шлепает босыми ногами в ванную. Чистый комплект одежды уже ждет его на подоконнике, но настораживает Ники не это. А его телефон. Точнее, всего два единственных уведомления — пропущенные звонки. Сердце падает в пятки. Эндрю. Эндрю звонил ему целых два раза. Хэммику даже показалось, что у него потемнело в глазах. — Эрь, Эрь, — Ники влетает обратно на кухню, запинаясь о собственные ноги и скользя по паркету. — Эндрю! Близнецы! Я должен… Эрик, вопросительно обернувшийся через плечо, мягко улыбается, когда понимает, что так сумбурно пытается сказать Ники, и останавливает его, положив руку на напряженные плечи. — Все хорошо, бельчонок, не паникуй раньше времени. Ну-ка, сделай глубокий вдох. Ники послушно вдыхает вслед за Эриком, наблюдая за ним широко распахнутыми, темными глазами. — Уже лучше. Я съездил к ним и все объяснил. Взял сменную одежду и по дороге заскочил в магазин. Все хорошо. Ники недоуменно нахмурился. — Когда ты… — начал он, но в этот момент наткнулся глазами на циферблат настенных часов. — Уже три часа дня… — Ты выспался, а это главное, — пожал плечами Эрик и снова улыбнулся. — Твои кузены такие же сони. Мне кажется, одного из них я точно разбудил. Ники вообразил себе, что ждало Клозе у них дома, когда тот оккупирован двумя полутораметровыми демонами без каких-либо тормозов в виде него, Ники, и Хэммика передернуло. — Как ты вырвался… — пробормотал Ники. — Я думал, Эндрю тебя убьет. — Он пытался, справедливости ради, — замечает Эрик, но тотчас поспешно добавляет: — Хэй, хэй, я жив, окей? Я же сказал, что он пытался. После того, как он лично убедился, что ты в порядке и я не расчленил тебя, то почти успокоился. — Ники постарался представить себе картину, в которой Эндрю согласился поехать с Эриком в одной машине хуй знает куда для того, чтобы убедиться в том, что кузен в порядке, и не смог. — Правда, этот засранец стащил нашу наличку со стола, но, думаю, мы обошлись малой кровью. — Он погубит свой организм, — сокрушенно вздыхает Ники. — Если не шоколадную пасту, то он уже купил мороженое.       Эрик выходит вслед за Ники на небольшой балкон, пока Хэммик рассеянно поджигает кончик сигареты. Клозе никак не комментирует то, что Хэммик уже завязывал с курением. Ники до бесчувствия благодарен ему. — Давай сегодня не пойдем на улицу? — шепотом просит Хэммик, и Эрик просто кивает, подходя к нему сзади, обнимая за талию, складывая руки у него на животе, и кладя подбородок на костлявое плечо. — Будем торчать тут. Пока еда не кончится. — С тобой я готов торчать где угодно. — Даже у дантиста? — усмехается Ники, выпуская в воздух сизые струйки дыма. — Нечестный ход, — замечает с усмешкой Клозе и легко кусает Ники за мочку уха. — Ведь в таком случае, возможно, я подожду в коридоре, — Эрик закрывает глаза, улыбаясь, и Ники откидывает голову назад, испустив смешок, уставившись в серое небо. — Я хочу зацеловать тебя до смерти, но ты не переносишь сигаретный дым, — грустно шепчет Хэммик, и Клозе позволяет себе поддаться бесстыдной провокации, за плечи разворачивая Ники к себе, снова сцепляя пальцы на его пояснице в замок. — Как-нибудь, один раз, потерплю. Ники хочется ответить что-нибудь едко-сладкое «Ах, ну какие жертвы!», но собственноручно оттянуть то, чего он так жаждал столь долгое время, кажется мазохизмом. Ники с Эриком уже успели испробовать, как минимум, половину из всех предложенных романтических и сексуальных вариантов времяпрепровождения. Но каждый раз, стоило Ники коснуться губами чужих губ, кончика носа, бледных щек, прокола над бровью, внутри все начинало дрожать, по телу разливалось золотистое, обжигающее тепло, и Хэммику казалось, что если очень захочет, то сможет взлететь. Клозе делает шаг вперед, тотчас прижимая Ники к стене номера, стоит им покинуть балкон, на котором их может кто-нибудь увидеть. Ники цепляется пальцами за его широкие плечи, нервно и нетерпеливо царапает через одежду чужую кожу, почти тотчас проталкивая язык между чужими губами. Локтем одной руки Эрик все еще упирается в стену над головой Ники, а второй подцепляет его подбородок, поднимая чужую голову. — Я скучал и по этому, — мягко усмехается Клозе, тяжело выдохнув, на что Ники быстро и почти раздраженно скулит: — Заткнись-заткнись-заткнись, — Ники изнывает, от дрожи в ногах сползая по стене вниз, зарывается пальцами в светлые волосы и притягивает лицо Эрика к себе, снова и снова целуя его. Он проводит языком по кромке белых зубов, почти задыхается, но от ответной, не менее бурной реакции все внутренности сводит, заставляя тянуться на встречу с еще большим рвением. Эрик шепчет его имя так, что только от этого у Ники темнеет в глазах. Собственное имя он слышал во многих вариациях, от пренебрежительно-осуждающего до раздраженно-обиженного, но только не…только не так, словно в нем нуждаются. Они с Клозе не уточняли насколько звуконепроницаемые стены в этой гостинице, но Ники думает, что один раз их соседи могут и пережить шум из ближнего номера. Точнее, нет, у Ники вообще не получается думать в этот момент. Мысли расползаются, как муравьи, в разные стороны, скачут гигантскими прыжками звуковой дорожки, волнами ультрафиолета и широкими взмахами тонут перед глазами. Бензиновыми лужами растекаются по разуму, не оставляя места осмысленности. Пальцы сминают простыни, срывая их с положенного места. Громкий, раздирающий горло вскрик вырывается наружу, но его глушат чужие горячие губы. Ники кажется, что он временно ослеп напрочь. Локти, на которые он упирается, приподнявшись на постели, дрожат, как и все тело. Он слишком давно не ощущал этого. Сильные руки Эрика, блуждающие по всему его телу, кажутся самым родным на свете. Когда чужие пальцы зарываются в волосы на затылке, осторожно потянув за них, Ники сам откидывает голову назад, и его нежно-бронзовая шея чувствуется такой уязвимой. И, о боги, манера Клозе затягивать прелюдии разного уровня осталась все такой же раздражительно-потрясающей. — Эрик, пожалуйста, — почти хнычет Хэммик, дрожащей рукой нащупывая его плечи и оставляя довольно длинный след ногтями от лопатки до основания шеи. На глаза выступают слезы, но Ники не успевает осознать этого. Его обволакивает хриплое, но все еще искренне нежное и ласковое: «солнце, ты молодец», «я люблю тебя», «ты просто прекрасен», и Хэммик почти уверен, что плачет благодаря этому. Эрик целует его щеки, нос, нахмуренные брови, подбородок, оставшиеся на тонкой шее и узких плечах укусы. И Ники тает под ним, расстелившись по кровати, как амеба по стеклу. Ники кажется, что его временно лишили способности мыслить. Время останавливается, он не до конца уверен, что все еще находится в полутемной комнате, если не в вакууме расплывающихся перед глазами узоров. Он прогибается в спине, от чего пара позвонков все-таки хрустнула, и из его горла вырывается очередной дрожащий стон, который вибрирует прямо на кончике языка, вскриком отражая от стен имя Эрика.

***

Ники с Эриком возвращаются обратно в Колумбийский домик только утром третьего дня. Это было воскресенье, а следовательно, близнецы были дома, ведь куда еще они могут деться? Несмотря на то, что они были подростками, дома они находились значительно чаще, чем их сверстники. Будем откровенны до конца, они всегда были дома, если это было возможным. Отправить кого-то из них в магазин было серьёзной проблемой для Ники, но тот уже научился со смирением принимать факт того, что после работы идти обратно в ТРЦ придется ему самому. Но сейчас, очевидно, никакая лень кузенов не спасет Ники от того, что могут устроить они дома. — Я возьму удар на себя, — обещает Ники, улыбаясь Эрику через плечо и надавливая на ручку входной двери. После всех эмоциональных потрясений Хэммик чувствовал себя значительно лучше. Его голова казалась чистой и не забитой всякими тревогами и болью внутри, и сам он ощущал себя легче килограммов на 40. Чувствовать себя десятикилограммовым гораздо приятнее, когда тебя подхватывают на руки и несут от машины до крыльца. — Мы вернулись! — оповещает звонким голосом Ники, потому что прекрасно знает, что близнецы ненавидят, когда он не предупреждает о том, что вошел в дом. Они никогда не отвечают, но, хотя бы, спускаются вниз иногда, правда, ради еды. Почему Ники раньше не сравнивал их с кошками? Прямо сейчас Ники готов романтизировать все в своей жизни. Слышится какой-то шум из кухни, матерное чертыхание, и оттуда, не поднимая головы в черном капюшоне худи, выскальзывает один из близнецов, прижимая к себе пачку чипсов. И только по ней Ники может определить, что это: — Приветик, Аарон. Аарон не отвечает, даже не огрызается, и это заставило бы Ники почувствовать боль и обиду, но сейчас его хватает только на грустную улыбку. — Надеюсь, ты в порядке. Прости, что оставил вас с Эндрю без… — Хэммика перебивает хлопок двери на втором этаже. Ники втягивает голову в плечи, вздрагивая. Эрик не может удержаться от: — Аарон явно менее коммуникабельный, чем Эндрю. В любом случае, мы приманим его традиционным шницелем, не так ли? — Именно это мы и сделаем, — воодушевленно соглашается Ники и шагает на кухню, сбрасывая кеды в коридоре. Какого же было его удивление (Ники подпрыгнул от неожиданности, вскрикнув: «Господи боже»), когда за кухонным столом оказался второй близнец. — Эндрю, — осторожно замечает Ники, здороваясь. — Вы сегодня с Аароном рано встали. Эндрю поднимает на Ники тяжелый взгляд, и Хэммик нервно сглатывает под этим светло-карим сканером. Глаза Эндрю скользят по Ники с ног до головы, цепляясь за детали, и Ники невольно опускает ладонь на шею, на которой задержался чужой взгляд. Засосы и укусы, очевидно, были видны на нежно-бронзовой коже ничуть не хуже, чем и на Эрике, но, почему-то, им не пришло это в голову раньше. Впрочем, даже если они вспомнили об этом, вряд ли смогли что-нибудь сделать. За ночь и утро синяки стали темно-синими и лиловыми, и выглядели более тревожными, чем были на самом деле. Эндрю с грохотом отодвигает стул, сузив глаза, и для Ники остается загадкой, как тот вообще хоть что-то видит, когда так щурится. Сощурься подобным образом кто-нибудь другой, и это выглядело бы смешно, но в случае с Эндрю, смотрелся он довольно устрашающе. — Ты обещал, что не причинишь ему боли, — твердо, резко и зловеще произнес Эндрю замогильным голосом, медленно приближаясь к Эрику. Фиолетовый пластырь в сердечках на его шее, который Ники налепил на порез от Эндрю, привлек внимание Миньярда, заставляя напрячься еще сильнее. Словно он мог выглядеть еще более угловатым и натянутым, как стрела. Брови Эрика поднялись вверх, но прежде, чем он успел ответить, Ники выставил руку вперед, преграждая ей путь Эндрю. — Хэй, хэй, милый, успокойся, — Ники обращается подобным образом к Эндрю впервые, и тот почти вздрагивает, сразу теряя и половину своей темной ауры. — У меня все отлично. Это… это нормально. Такое бывает. По обоюдному согласию, если это волнует тебя. Эндрю вглядывается в нежно улыбающееся лицо Ники пару секунд, после чего отступает, делая шаг назад, и молча ждет, пока Хэммик убедится в том, что Миньярд не набросится на Эрика, как только Ники уберет руку. Этого действительно не происходит, чему Ники безумно благодарен. Когда Эндрю проходит мимо замеревшего Эрика, он поднимает руку вверх и молниеносно сдирает пластырь с чужого пореза. — Он покупал их для меня, — почти беззвучно бормочет Эндрю, и Эрик улыбается, потому что вместе с Ники, видит за наигранной ненавистью Миньярдов обыкновенную ревность младших братьев. Хотя, ради приличия, можно было бы выражать ее не в ненависти к другим, а в симпатии к Ники. Но у подростков другие ассоциации с понятием приличия. Спойлер: близнецы застряли в своем подростковом возрасте ещё лет на десять точно. Если заглянуть на кухню Колумбийского дома прямо сейчас, можно увидеть там Ники, снующего туда-сюда в розовом фартуке и Эрика, которому фартука не досталось, но зато ему на голову нацепили поварской колпак, купленный Ники ещё давно исключительно в юмористических целях. Хэммик подхватывает кончиком мизинца падающий с края столешницы нож и возвращает его на место, параллельно разворачиваясь к Эрику лицом, и упираясь бедром о стол. — Трахни меня, если я не прав… — начинает Ники задумчиво, прижимая палец к нижней губе. — Ты не прав, — тотчас отзывается Эрик, даже не обернувшись, продолжая колдовать над куском говядины на разделочном столе, и Ники не менее задумчиво переводит взгляд на его широкую спину. — Да, — сдается Ники, тотчас прыская в кулак. — Очевидно, что я не прав. Но, все же, тебе не кажется, что мы забыли перец? — Перец? — Эрик рассеянно замирает на месте. — Можно обойтись шуткой про жгучую штучку? Ники пытается сделать серьезное лицо. — Однозначно, нет. — Тогда у нас серьезные проблемы, — Эрик драматично закрывает глаза, качая головой. — Если что, всю вину скинем на него, — Клозе кивает головой в сторону прихватки с глазами, висящей на стене. Ники снова смеётся, потому что сейчас он готов смеяться с чего угодно. Когда ужин уже готов, за столом висит зловещая тишина. Эндрю соизволил спуститься, потому что чувство голода, очевидно, было для него на первом месте, но вот Аарона не было видно, и Ники пару раз стучался в его дверь, хотя и не получил никакого ответа. — Я приведу этого мудака, — вдруг заявляет Эндрю, воинственно встав из-за стола, заставляя Ники удивленно уставиться на него. Спустя несколько минут Аарон действительно спустился вниз. Ники вот вообще ни разу не уверен, что хочет знать, каким образом Эндрю заставил его выползти на свет. Аарон выглядел так, словно только что спал или же пытался покончить с собой очень замысловатым способом. Хэммик не удивится, если Аарон порывался выскочить в окно. Ники пропускает в какой именно блядский момент Аарон открыл рот ни для того, чтобы отправить очередной кусочек шницеля в рот, а с целью разрушить шаткое спокойствие. — Наверное, хуево тебе, обмудок, здесь, по сравнению с толерантной и комфортной Пруссией? , — так как говорит Аарон достаточно быстро и, к тому же, на английском, Эрик не понимает и половины. Он и Эндрю уставились на Ники в ожидании. Клозе, чтобы услышать перевод, Эндрю со скучающим выражением лица, но Ники отлично видел, как нож со стола пропал в пальцах кузена. Иногда Ники хочется умереть. Кажется, сейчас подходящая возможность. Ники упорно молчит, пока остальные не перестают жевать, уставившись на него все вместе. Хэммику начинает казаться, что он сходит с ума. — Э… Большая ли разница между Германией и штатами, Эрь? — нервно улыбаясь, спрашивает Ники, и хотя Эрику ясно, что это довольно отдаленный перевод, он все равно отвечает. И начинается эта великая битва. — Какого хуя ты такой же позитивный, как и этот придурок? — …Э, Аарон заметил, что у тебя хорошее настроение, интересуется, почему? — Надеюсь, он не будет ночевать у нас, Ники? — Аарон смотрит на Хэммика так, что Ники становится не по себе. Возможно, все это время он кардинально недооценивал Аарона, и надо было бояться его, а не Эндрю? — А…Мы еще не обсуждали это, но… — Ники нервно сцепляет пальцы в замок. — Хотелось бы, чтобы Эрик- — Кому хотелось бы? — резко перебивает Аарон, и Хэммик начинает думать, что самое время спровоцировать Эндрю, чтобы тот убил его нахер. — Мне не хотелось бы. — Блядь, ну, это уже другой вопрос, — нервно бормочет себе под нос Ники, но Аарон все равно слышит, продолжая брать штурмом чужое, кое-как восстановившиеся психическое состояние. — Так реши его. Я не хочу, чтобы этот деятель науки, блять, и искусств находился рядом со мной. Ники обескуражено кивает, смотря на Эндрю в поисках поддержки, но получая лишь полный безразличия взгляд. И в какой-то момент Аарон переступает черту. Ники готов слушать от него все что угодно, но не оскорбление ориентации, и даже его улыбка даёт трещину, когда Миньярд выплёвывает: — Два педика, блять, почему это происходит на нашей кухне? Ники вздрагивает, резко отстраняясь от Эрика, с которым они взялись за руки. Клозе переводит внимательный взгляд с лица Ники на Аарона, и тот тотчас показывает ему фак, злобно прошипев: — Отъебись. Ники втягивает голову в плечи, мечтая провалиться и умереть под столом, а Эрик вздыхает и неожиданно перегибается через весь стол, засовывая в снова открывшийся рот Аарона лазанью, при этом с небольшим акцентом говоря: — Когда я ем, я глух и нем, ребенок. Эндрю, уже напрягшийся, выглядел действительно удивленным. Ники пережил микроинфаркт и почти вслух не ляпнул: женись на мне прямо сейчас. Аарон… потерял дар речи на довольно длинный срок. А Эрик, как ни в чем не бывало, сел обратно на свое место, осторожно беря вилку в прежнее положение, пряча, возможно, Ники убьет его за это, но довольную улыбку. Эндрю медленно переводит взгляд на Ники, типа, с кем ты встречаешься, мудак? Типа, встречаться скоро будет не с кем. Ники хватает лишь на нервный смешок. И хотя близнецы все еще ведут себя, как двое придурков, Ники обещает себе дождаться, когда они вернутся в норму, а пока этого не случилось, он будет рядом. Кроме субботы. По субботам он будет спать 19 часов.