фуллерен, вольфрам

в чжун ли он замечает сколы. сколы, каких не найти на твердых алмазах, царапающих стекло своими полированными гранями. но сколы, какие найти на нежном жемчуге и малахите - слишком прихотливых, аккуратных. требуемых для украшений, чутких подарков. но чжун ли не был хрупким янтарем или переливающимся деликатным кор ляписом : глаза подсвечивались огнями, вокруг которых черти хороводы водят и в пляс пускаются. чжун ли не был всесильным, не был и сапфиром : на чжун ли были раны, которые сапфир бы стойко выдержал. но чжун ли - монолитное могущество, вековая мудрость и педантичность, строгость. чжун ли - фуллерен, режущий алмазы и укрепляющий железо. природа чжун ли - вырывать, чтобы отдать другим. разбивать и уничтожать, чтобы возводить и созидать. природа аякса - топить безвозвратно, без громкого кашля, набатом ударяющим в голову. и если бы аякс был алмазом - мерцающим и драгоценным, дорогим, чжун ли - перманентная власть, контроль, - искромсал его, как бы сделал это фуллерен. в глазах чжун ли выжженное поле битвы, осевшее внутри и заколоченное гнилыми досками. аякс улавливает, чувствует - замалчиваемое, больное и не забытое. чжун ли не рассказывает, как не рассказал бы никому другому, что так сжали, забрали войны у множества молекул - моракса, чжун ли. в глазах аякса мертвое море с бушующими волнами, норовящими утянуть на дно, заставить бездумно биться на водной глади. там тина, грязь и грехи, мешающиеся с ломаной ревностью и обожанием. глаза аякса упрашивают : отдай, поделись, не забирай у меня, как у других. и еще : оставь и мне капельку себя. море бушует, злится. волны у маленького спасительного берега будто пенятся : я - не другие. чжун ли - опасность. опасность для аяксовой бескрайней бездны, для кадыка, в который собранно бы вошло копье. для аякса, бриллианта, выросшему из острого и грубого алмаза, ничего не опасно. кроме чжун ли. аякс хочет, жаждет быть таким же исключением в памяти чжун ли. жаждет стылой нежности в зрачках, вместо тихого ужаса и скорби по прошедшему. жаждет узких морозных ладоней на своем теле - горячем, таком необходимом для ледяного чжун ли под палящими и играющими лучами солнца. бездна нашептывает : чжун ли не заклеймить, не огранить. чжун ли нельзя подчинить и сделать : чжун ли тысячелетиями делал себя сам, запечатлял настоящее для рассказов в далеком будущем - как было, когда на месте гавани были пустоты и равнины, на которых не цвели и закатники. чжун ли закаляли войны, крутили его, как тряпичную куклу из переплета шелковицы. тогда на чжун ли оседает и вольфрам, просвечивая, позволяя увидеть фуллерен, который не выкурить, не разнежить. который напоминает смертями других : детей, взрослых, адептов, архонтов и, возможно, части себя. аякс ощетинивается, скалится зло и длинные пальцы свои опускает на волосы, похожие на оплавленную киноварь, и тянет, желая вырвать с корнями, с луковицей и мыслями. но чжун ли невесомо касается его своими и с оттенком неодобрения, качает головой : не нужно. - у тебя поразительный цвет волос, - чжун ли говорит плавно, как будто буква тянется из другой, и аякс был рожден, чтобы с упоением и голодом слушать, запоминать тембр и редкие, практически не существующие заминки. чтобы жадно вгрызаться своим мертвым морем в точеный, податливый одному чжун ли вольфрам, заменяющий ему позвонки, текущий в тех узких ладонях, которые хочется на шее, на предплечьях, на лбу - везде. аякса потряхивает от его слов, попытку в комплимент или тактичное замечание. поразительный. аякс хочет быть поразительным с головы до пят только для одного не_человека. чжун ли. аякс, непоколебимость и сила дикого минерала, дарит хорошие подарки. подарки идеальные и совершенные, под стать чжун ли. в его глазах селятся забытая и пыльная ласка, пойманное удивление, раньше бывшее исключительно миражом в сухой траве, украшенной телами и кровью. аякс возбужденно обгладывает каждую скупую эмоцию, каждую подаренную полуулыбку - приподнятые уголки обескровленных губ, каждую произнесенную мысль и новость. чжун ли спрашивает : - почему ты не в снежной? и это попытка тактично подступиться, вывернуть кости фатуи, но обозначить : не рады, не нужен. чжун ли практически интересно, почему аякс так легко и безболезненно принимает, что сердце бога у синьоры, изящно ступающей на шпильках. аякс все еще делит бешенство и гнев в душе с всеобъемлющими чистыми обожествлением и восторжением. аякс улыбается развязно, что клыки, как у псины, чуть выступают, а глаза с прирученным, но до сих пор буйным морем с чудовищами в, жмурятся в доверительном жесте - там, где рос аякс, в усеянной бездне трупами, нельзя было надолго закрывать глаза даже ночью. но даже в бездне были подобия псин, охранявшие и преданные до конца. аякс, один из выживших выходцев бездны и скирк, становится псиной, едва не просящей почесать за ушком еще, пожалуйста, еще-е! - пока слишком рано, - и детский невинный румянец проступает на скуластом лице, осыпанном веснушками, за которые в снежной его дразнили. чжун ли не прогоняет его с территории ли юэ - будто у него, обезличенного бога, остается право это сделать. чжун ли в аяксе видит сколы : глубокие и кровоточащие. не заживающие, как на бездновской псине. и мягкая фуллеренова рука, забравшая тысячи жизней, последних вздохов, поднимается не чтобы навредить. чтобы, и вправду, пригладить волосы, спуститься ниже, к затылку и надавить, не продолжая. чжун ли это делает безучастно, не заинтересованно и смотря сквозь распахнутый пиджак аяксa, оголяющий толстые края шрама. аяксу этого достаточно - нетерпение и радостное возбуждение разгорается, не собираясь затухать, как огонек в сухой листве. аякс смотрит с ликованием, с разливаемой в море победой, которое вторит и оживляется. они на берегу : чжун ли упирается взглядом в песок, а аякс, сжавший обманчиво-хрупкую руку, неверяще всматривался в чжун ли, давясь собственным дыханием и восторгом. исключение. на чжун ли - вольфрамовы подтеки. аякс хочет их слизать, почувствовать вкус силы, непокорности и верности одновременно. в чжун ли силы, вырванные у архонтов, времени, впитавшиеся в оболочку, не дающую сбой (пока). сухожилия пропитаны опытом, мышцы - синергией. из чжун ли пытались выковать пугало для людей, и металлического слугу - для селестии. но такие как чжун ли не уступают, не куются. но аякс обгладывает его лицо с высокими скулами и изящными чертами, и вгрызается поцелуем в губы, перед этим успевшие изумленно, почти критично сжаться. аякс вплетает свои грубоватые пальцы, так подходящие убийце, авангарду, худшему из лучших, и целует, голодно вылизывает десны, практически стукаясь зубами. аякс безвозвратно задыхается эйфорией, в одежде мгновенно становится жарко и узко, но не позволяет себе большего. чжун ли не отвечает, глаза отливают непониманием, а крупицы жалости точечно остаются в зрачках, напоминая мушки. там, где родился аякс, песок попадал в глаза и за шиворот в мерзкое жаркое лето и в бурю. здесь, в ли юэ, погода не щадит, что люди ходят в шелковых одеждах и держат расписанные веера в ладонях. - тебе не стоило, - укор и замешательство выглядят в чжун ли непривычно, чуждо. но чжун ли отходит, позволяя ногам тонуть в нагретом песке, который не сможет ни на процент отогреть заледеневшего, как мертвеца. даже аяксу, исключению, не позволено касаться, осквернять высокое. порочить чжун ли. и сколько бы раз аякс не притрагивался невзначай, неосязаемо - не резался ожидаемо о колотый вольфрам, не чувствовал примеси фуллерена. аякс бы позволил рукам безвольно повиснуть, стекать крови и черной грязи по локтям, лишь бы касаться чжун ли. но потом аяксу пишет синьора, притворным менторским тоном отчитывая и приказывая возвращаться. но синьора - нуль, пустая картина, не имеющая тени. синьора не имела права приказывать и верить, что приказы - четкая последовательность действий, не подлежащая оспариванию, - будет выполнена. но царица приказывала. наставническим голосом и материнскими руками направляла, подталкивала и на войну. и вера в нее была так же привычна и правильна, как институт семьи, как любовь к младшим братьям и сестре, как вера в чжун ли. аякс выхватывает заслуженный поцелуй, потому что аякс - исключение, кровь в жилах и стекающая по локтям, потому что чжун ли и его естество режет подобно искусным клинкам, нездоровая жажда и бушующее недовольное море, не желающее отпускать чжун ли. аякс целует коротко на пристани, но чжун ли не находит сил продолжать - упирается вольфрамовой сильной ладонью, и на выжженном поле снова появляются воины, готовые биться, изнурять друг-друга. аякс смотрит в спину с неизменной осанкой, достойной всех картин и статуй, и скол внутри все глубже съезжает, задевая что-то чрезвычайно важное для жизни, ровного дыхания, сна без кошмаров. скол кровоточит сильнее и аякс оголяет клыки в больной, задетой полуусмешке-полуоскале. не исключение.