Контраст

      Итак, это происходит. На самом деле, блин, происходит. Он на самом деле сидит на переднем сиденье «додж рэма» модели последних лет, пропахшего дорогой кожей и дешёвым мужским дезодорантом, пока огни засыпающего района Брентвуд проносятся за окном и проплывают отражениями бликов по салону, и это не плод его пьяного воображения. Сам Майк предпочитает пушистые чехлы коже, оверпрайс-одеколоны антиперспирантам, а живёт в прямо противоположной чистенькому чинному Брентвуду стороне, в пентхаусе одного из вечно шумных и вечно пропитанных кислотой небоскрёбов в центре Эл-Эй — сон ослепляюще контрастирует с реальностью, значит, происходящее на сто процентов является реальным, а не нарисованным впечатлительным разумом из пережитых за день-месяц-года красок, очень правдоподобным сном.       Его руки в кожаных перчатках-гловелеттах сжимают костлявое колено, расковыривая чёрным ногтём дырку в джинсах. Прохладный ветер тянет из открытого с водительской стороны окна, живо будя по коже мурашки, горячо пахнет бензином и бурной жизнью ночного мегаполиса. Из магнитолы ревут Motörhead. Из центра туловища, ползком по грудной клетке, жарко вибрирует тревога.       — Всё в порядке?       Майк едва заметно вздрагивает, горбится, пряча за занавесью волос неловко потирающий переносицу палец. Несмело, но поворачивает голову. Он в уме, в трезвой памяти, в здравости рассудка — почти.       И на него смотрит Эдди Мансон — и это тоже совсем-совсем по-настоящему, на расстоянии в буквально вытянутую руку. Вибрация из диафрагмы, что нервный бег пальцев по ладам, поднимается к горлу — и на звуковые волны не списать, потому что чужие пальцы, украшенные рядом переливающихся металлом колец (с единственным золотом среди них — на безымянном), убавляют громкость.       Эдди смотрит глазами ясными и столь тёмными, что Майк подетально различает в них своё отражение.       Всё равно не верится.       — Да, в полном.       Эдди скептично оглядывает его ссутуленную фигуру.       — Что-то не похоже. Дёрганый ты какой-то, без обид.       — В самом деле? — лицо искажает кривая усмешка. Кровь приливает выше, всплески красного теперь ощущаются на шее и щеках; Майк чувствует себя жертвой кофеиновой интоксикации и грешным делом думает, не проблеваться ли в окно.       С очередным поворотом поток воздуха заносит в машину; он кажется пронзительно холодным, но, увы, не освежающим. Наоборот — горячее тело больно бьёт контраст с ознобом — передёргивает вдоль рёбер жарким инеем, как от удара дефибрилляторами.       Эдди, отвлечённый дорогой, монотонно говорит:       — Я могу ошибаться в своих интерпретациях, но, если честно, со стороны оно выглядит примерно так: ты всю дорогу молчишь, постоянно смотришь в окно, словно прикидываешь способы удрать на полном ходу, и из-за этого я чувствую себя каким-то маньяком.       — Это не так, — застенчиво возражает Майк, теперь чувствуя себя не только взвинченным, но и виноватым. И глупым.       Позорище, Уилер. Чёртово недоразумение, а не ситуация. Он, вообще-то, умеет пережидать панику, умеет выглядеть и звучать трезвым, когда захочет, и за столько лет на сцене научился откладывать стыд в дальний ящик, кто бы перед ним ни находился — директор очередного суперуспешного лейбла или тысячи фанатично блестящих глаз.       Но не сегодня. Нет, определённо не сегодня.       — Конечно не так, потому это и странно! — беззлобно фыркает Эдди. — Но не парься, скоро приедем — прямиком в мой жу-уткий сатанистский замок из розового камня, — он посмеивается и лихим поворотом руля въезжает на узкую пустую улицу; чёрные бусины на его браслете постукивают о баранку руля, озорливо бликуя на свету фонарей точь-в-точь как глаза их хозяина. — Серьёзно, расслабься, я не собирался сегодня убивать маленького альтернативщика — эта запись у меня на среду, сразу после курсов по садоводству и перед педикюром. О, погоди… — он комично прищуривается и бросает короткий взгляд на Майка. — Или ты принял чего? Точно принял, засранец.       — Что? Нет! — и это правда — он чист больше шести месяцев и планирует продолжать в том же духе — однако пальцы всё равно впиваются в дырку на джинсах и испуганно срывают стежки. Хорошо, что в тёмном салоне машины не видно, как до позорного ярко воспылали его щёки.       — Если принял, то, блять, делись! — Эдди гримасничает, прикидываясь возмущённым.       — Нет, это… — Майк выдавливает смешок. — Я просто… Я не знаю, как начать разговор, — в конце концов честно признаётся он.       Нет, это точно не сон — во снах не бывает так неловко и не соображается так тяжело. Будто ему снова двенадцать лет и он стоит на пороге школьного спортзала, потея в жмущем в плечах нелепом костюме, насильно напяленным мамой, и позорясь в тщетном ожидании того, когда хоть какая-нибудь девочка пригласит его на танец.       Сны так не издеваются. Сидеть в ничтожных дюймах от Эдди Мансона — настоящее испытание его выдержки, наказание от высших сил, чтобы сбить с Майка спесь, сбить звезду с макушки. Потому что Эдди непомерно талантлив — сборники пластинок и кассет в пентхаусе Майка не дадут соврать — и это полярно не то же самое, что оценить талант очередного знакомого со звёздной тусовки. Эдди выше него во всех значениях. Эдди — его мечта.       Майк резко оказывается на месте собственных фанаток, — и стоит отдать должное групис (в виде как минимум нового сингла), забывавшим родную речь от восхищения при знакомстве с ним, ибо это чувство уязвимости перед человеком, которого ты так долго грезил встретить, не говоря уж о том чтобы находиться бок о бок несколько часов кряду, одолевшее его с того момента, как он сел в эту тачку, выносить физически тяжело.       Эдди, словно в насмешку над его внутренними терзаниями, сияет бодростью:       — Тогда лучший выход — говорить первое, что приходит на ум.       — Даже если то, что скажу, прозвучит жутко?       — Особенно если это жутко, — склабится тот. — Я только тем и занимаюсь, что треплюсь о чём-то жутком, и посмотри, где я теперь!       Он обводит рукой свой подсвеченный уличными фонарями силуэт. Обычный слегка потрёпанный мужчина за рулём, в кожаной косухе, потëртых брюках и футболке с принтом рок-группы, но Майк прекрасно знает о количестве наград и проданных копий, упрятаных под внешней простотой. А помимо таланта, он ещё и хорош собой — всё равно что бриллиант, сунутый в картонную коробку, модель с высших подиумов, которую нарядили в обноски из «Гэпа» вместо «Версаче», и есть в этом столкновении двух миров в одном человеке нечто восхищающее — и совершенно не помогающее Майку, вопреки многочасовым самоуговорам, успокоиться.       Майк держит себя в руках всю дорогу, как может. Он не обдумывает то, насколько эстетически («эстетически и только, прояви уважение!») привлекателен знаменитый Мансон за столь рутинным делом — коему прежде Майк не придавал ни малейшего значения, — как вождение. Майк не пялится на его полные губы и клыкастые белые зубы, звонко чавкающие жвачкой, ледяная мята которой пьянит Майка душистым ароматом пол поездки. Он определённо не акцентирует внимание на его пальцах, обсыпанных металлической стружкой колец, крепко сжимающих руль, и уж точно не сглатывает загустевшую вдруг слюну всякий раз, стоит одной из рук провести по обтянутому чёрным денимом мощному бедру.       Майк неплохой поэт, но сейчас ему сложно описать свои чувства или хотя бы выбрать из мешанины одно: восхищение персоной Эдди, его контрастностью, его талантом, или же простое желание трахнуть его.       Или проблема в том, что он чувствует всё. Сразу.       — Да, я вижу, — Майк кашляет, торопливо оглядываясь на окно.       — Не-не-не, ты меня заинтриговал, Майкл! Колись, что у тебя на уме? Но имей в виду, я требую все страшные подробности.       Он долго набирает в грудь воздуха, весьма вовремя подувшего из открытого окна, и, выдохнув, говорит:       — Я сижу в машине Эдди Мансона.       — Так.       — И еду в Брентвуд, в его домашнюю студию, пробовать записать совместный сингл. Вот. И… это звучит по меньшей мере бредово.       — Почему?       — Потому что ты… Вы… Corroded Coffin! — пораженчески всплёскивает руками Майк. Эдди посмеивается, кидая на него вопросительный взгляд:       — Ага, я в курсе, чувак, больше десяти лет. Но я по-прежнему не догоняю, в чём тут проблема? Дело в разнице жанров?       — Нет, нет, с ними всё отлично! Проблем как раз нет, никаких. Это… Всё это, — Майк прочерчивает жестом разделяющее их расстояние — поперёк от переднего пассажирского до водительского, отделяемые рычагом переключения передач и стаканчиком кофе, который Уилер перехватил перед тем как запрыгнуть в «додж» (взбодриться — и сейчас жалеет, потому что от кофе его трясло только сильней). — Всё это наоборот, слишком хорошо. Слишком круто, чтобы Эдди Мансон, под чью музыку я рос как артист, везущий меня к себе в резиденцию за фитом, был правдой.       — Боже мой, «резиденция». Я же не грёбаный Бобби Кеннеди, чувак, — его туго обтянутые кожаной курткой плечи сотрясает хохот, отражённый свет блестит на клыках. Он кажется смущённым и позабавленным одновременно. — Да-а, я понял. Человек, чьи копии в прошлом году в два раза обошли наши, довольно эмоционально фанатеет по мне. Ну, теперь это становится просто очаровательным.       — Знаю, это… это глупо, — Майк поджимает губы, убирая взгляд с улыбки Эдди на лобовое стекло, за которым сужается и редеет улица. Эдди хмурится.       — Остынь. Я сказал «очаровательно», а не «глупо». Большая разница, — вкрадчиво успокаивает его тот. — Между прочим, не многие из тех, с кем мне приходилось иметь дела, умели быть очаровательными. В смысле, по-честному очаровательными, понимаешь, о чём я? Не чтобы подлизаться или получить с меня выгоды, а как ребёнок, который всей душой верит, что алкаш в красном халате, на коленях которого он сидит посреди торгового центра, реальный Санта Клаус.       — Вот теперь ты точно издеваешься надо мной.       — Я серьёзней некуда, мужик, клянусь! — Эдди кладёт руку на сердце, — Во всём мире этим бескорыстным детским обаянием обладают только два человека — моя жена и ты. А, и наш ударник, когда он пьяный.       Майк старательно давит усмешку, что воображаемыми пальцами (с кольцами, ага) силятся растянуть по его лицу.       — В таком случае, жду бокал шампанского и колечко, — осмелев, он игриво шевелит пальцами в воздухе.       — Вот так всегда — стоит сделать хоть один комплимент, как они тут же пытаются схватить тебя за яйца, — притворно сокрушается Эдди. — Закатывай губу, Уилер, на них уже давно стоит печать с инициалами Кристины Мансон.       — Кстати, она сейчас дома? — интересуется Майк и снова чувствует подступающий со дна живота мандраж.       — Крис? Да, скорее всего. Но в это время она обычно пишет у себя в кабинете, так что нам не помешают. Мы немного поговорим, повозимся с инструментами, может, попробуем сделать демку… Приключение на пару часов, не больше. Ты быстро вернёшься в своё холостяцкое гнёздышко, в целости и сохранности, обещаю.       На последнем слове он очень серьёзно смотрит на Майка своими глазами-колодцами, не ставя под сомнение искренность слов. Кажется, он от души обеспокоен его испуганным видом.       Впрочем, выдержке Майка это всё равно не способствует — руки возвращаются к бессознательному ковырянию дырок в истрёпанной джинсе.       Потому что, нереальнее поездки в одной машине с Эдди Мансоном (после спонтанной встречи в дверях продюсерского центра и последующим долгим знакомством, во время которого Майк запинался чуть ли не через каждое слово, плавно перетëкшим в импульсивное желание Эдди сегодня же обсудить фит) — может быть только встреча с его женой.       — Чак, это «Парамаунт», понимаешь? «Парамаунт»! Они работают только с заказными рукописями и только с теми, кого давно знают! Знаешь, что они сделают, если ты отошлёшь им мой сценарий? Распечатают его, скомкают и засунут себе в… — звоном разносится по помещению эхо, едва Майк и Эдди ступают на кремовый керамогранит прихожей.       Он с благоговейным любопытством озирается по сторонам; вот она, обитель добра и зла, Майк поверить не может, что он действительно здесь находится. Дом звезды металл-сцены и его жены-драматурга, конечно, не резиденция Кеннеди, но в кичливость Брентвуда вполне вписывается: минимум мощения и много зелени, благодаря чьей душистой свежести изнывающему от жары телу задышалось легче; кованые ворота, за ними — небольшой постриженный сад с окаймлённым прудиком, круглый бассейн в тени пышных деревьев, два гаража и сердце участка — каменный двухэтажный особняк розовато-серых оттенков, словно заколдованный замок, притаившийся в чаще сказочного леса. Внутри — просторные стены, хорошая акустика и много света: пастельно-бежевая краска прихожей, крутая лестница из белоснежного дерева, сияющий хрусталь люстр. Из глубин дома тянет древесной стружкой, пластиком и строительной краской — участок куплен недавно и в некоторых комнатах и на территории ещё вёлся ремонт. Сейчас, правда, исходя из редкого эха шагов, в доме находятся только они трое.       — Да, прости за это. Можешь не разуваться, у нас тут немного, — Эдди отмахивается на запыленный пол, — не прибрано. Горничная взяла выходной, а парни из строительной компании даже за доплату за швабры не берутся… Козлы. Кхм. Э-эй, детка, привет! — его хмурый вид в одночасье сменяется улыбкой, столь лучезарной, что Майк сам машинально улыбается. Впрочем, женский силуэт, что выплыл из овального проёма соседней комнаты в прихожую, и так бы лишил его любой другой функциональности, кроме как по-идиотски улыбаться во весь рот.       Он видит Крисси Мансон впервые не на развороте журнала или по телевизору, — настоящую и открытую, обутую в простые домашние тапочки, в летящем шифоновом платье до середины бедра, с неряшливым пучком высветленных волос — несколько прядок скрывают зажатый между ухом и плечом телефон, — когда она торопится в холл, чтобы встретить их. Её губы трогает слабая улыбка — она захвачена телефонным звонком, но неизменно тепло реагирует на появление мужа. Заметив Майка, её тонкие брови удивлённо возносятся к концам вьющейся чёлки, а щёки окрашивает нежный румянец.       Нет, Крисси совсем не такая, какой Майк её представлял по журналам и телешоу. Она в миллион, в миллиард раз прекраснее.       — Послушай, Чак, ты можешь поговорить с Джеком? Да, тем Джеком, который знает Дэни Эру!.. Да, именно. Поговори завтра утром с Джеком, а я свяжусь с Шанталь, потом перезвони мне и мы обсудим… — она приподнимает указательный палец, как бы прося Эдди и Майка подождать. Этими секундами первый пользуется, чтобы беззлобно перекривлять её несоответствующий миловидному личику строгий тон, а последний, неловко потирая руки о джинсы, чтобы оглядеть её с взъерошенной блондинистой макушки до ног.       И каких, боже правый, ног.       Майк хорошо понимает, что неправильно и даже опасно так пялиться на чью-то жену, тем более жену своего кумира, тем более в его присутствии, но ничего не может с собой поделать — самообладание подводит его, стоит изящному наманикюренному пальчику задумчиво провести по цепочке, золотой рекой стекающей с гладкой персиковой шеи на ключицы, а круглым бёдрам матово блеснуть под огнями люстр. Крисси всегда казалась ему хорошенькой женщиной — из тех, кого хочется забрать в дом, поставить на видное место, как оригинальную Мону Лизу, и с пиететом созерцать, не позволяя никому, в том числе себе, касаться искусства руками; но сейчас, явившись Майку в совершенно очаровательном (Эдди не соврал) свете домашней небрежности, горячо контрастирующем с деловым тоном, сквозящим в её голосе весь разговор? Она, думает Уилер, удивительна. Ему хочется спросить у Эдди, как так вышло, что он женился на чёртовой нимфе.       — Какая вежливая хозяйка, — поддразнивает её супруг, на что она одними губами просит «прекратить». Бросает извиняющийся взгляд на Майка и встаёт вполоборота, тесня плечом телефон — кто-то по ту сторону трубки громко и настойчиво что-то ей втолковывает, и с каждым словом нежная складка между её бровей становится глубже.       Бежевые ноготки рассеянно проводят по покатому бедру. Майк старательно изучает стены, вазы и картины каких-то авангардных художников, в которых ничерта не разбирается, лишь бы не думать о её голых ногах, об этих по меньшей мере слепков с Венеры Милосской, нервно постукивающих простыми белыми тапочками по полу.       — Чак, прошу тебя, давай поговорим об этом завтра? Я должна идти… Нет, расскажи им всё, как есть, просто… Просто не дави на них, ладно? Я не сомневаюсь в твоём профессионализме, но временами твой пыл… Иди ты! — Крисси громко смеётся — по прихожей словно разлетаются волшебные рождественские колокольчики. — Только при Харви так не выражайся, не то он передумает знакомить тебя с родителями. Да-а, конечно я в курсе, ты забыл, что мы с ним в одной группе по пилатесу? Он бывает таким болтушкой!.. Не волнуйся, всё пройдёт превосходно, ты им точно понравишься… Да, всё, до завтра. Дэни Эру, «Парамаунт», да благослови нас удачей Бог. И тебе хорошего вечера, милый.       Она убирает телефон с плеча и натужно выдыхает. Веселье слетает с её лица маской, явив вымотанный вид. Несмотря на усталость, Крисси улыбается им с вполне искренней приветливостью.       — Гляди-ка, она вспомнила о нашем существовании, — язвит Эдди.       — О, родной, прости! Привет. Ты сегодня рано, — она подлетает к нему и заключает в осторожные объятия, словно и желая, и опасаясь прижаться крепче. Эдди же, не церемонясь и не стесняясь Майка, перехватывает её за талию и впивается в губы глубоким пылким поцелуем. Крисси изумлённо взвизгивает в его рот и отпрыгивает, напоследок ударив кулачком по плечу, но взгляд её мерцает неподдельным довольством. — Не при госте же!.. Кхм, может, представишь нас?..       — Майк, — он приклоняется и торжественно указывает рукой на Крисси, — перед тобой — барабанная дробь! — огонь моих чресел и заноза во всех остальных местах, — Крисси вновь шлёпает его по плечу, шепча смущённое «успокойся», — неподражаемая писательница, легендарная драматург, леди Кристина Мансон, — Эдди перекатывает на языке её имя и фамилию, как гордый титул, как вкуснейшую сладость, которая счастливым случаем досталась ему одному. Его театральные жесты полны обожания, что и смущает Майка (он чувствует себя подглядывающим за чем-то глубоко личным, почти интимным), и восхищает, и вызывает понимание — такую красоту, как Крисси, сложно не ежесекундно обожать. — Крисси, это Майк Уилер, маленькая сверхновая на небосводе музыкальной индустрии последних лет. Этот скромный говнюк обошёл нас в прошлом месяце в номинации «Лучший рок-альбом года», но по какой-то причине я всё ещё хочу видеть его в нашей обители и поработать с ним.       — Вероятно потому, что без моего современного взгляда на музыку ты ещё долго не увидишь этой награды, старик, — неожиданно дерзко парирует Майк, толком и не обдумав, что говорит, и через секунду испуганно осекается.       Он ожидает чего угодно — от оскорбления до встречи кулака со своим носом — но никак не заливистого смеха обоих супругов и сверкнувших восхищением глаз Эдди — Эдди! Страх тает в потоке какого-то очень мальчишеского счастья, словно из всех детей самый строгий учитель в школе похвалил именно его.       — Он тебя сделал, детка, — насмехается Крисси, толкая мужа локтём в живот.       — Да, этого огня я и жду. Ты мне уже нравишься, парень, — улыбается Эдди.       — Не обращай на него внимания, Майк, — Крисси подходит ближе и жмёт его ладонь, демонстрируя лучистые морщинки в уголках серо-синих глаз; мягкое хихиканье проводит по слуху Уилера пёрышком голубки. Он может чувствовать приятно покалывающее тепло её руки сквозь грубую кожу перчатки. — Обычно он оставляет свои варварские повадки за воротами дома.       — Всё в порядке. Я рад с вами…       — Тобой, — радушно поправляет Крисси.       — Тобой познакомиться, — Майк старается дышать ровнее, но это непросто — он дома у Мансонов, держится за холёную руку хозяйки под глубоким тёмным взором хозяина, дыша цветочным спреем для тела, мужским дезодорантом и тонким каменным духом, пропитавшим стены — дыша ими, и от одного только этого осознания спину обдаёт волной мурашек. — Я был на премьере «Королевы теней», поставленной по ва… по твоей пьесе, это было великолепно. Нигде не встречал подобного подхода к жанру, я… даже попросил друга достать мне рукописную копию сценария, чтобы всё изучить, когда буду дома. Каждый момент хотелось разобрать на атомы, жуть как захватывает.       Крисси сияет. Её огромные глаза заметно светлеют, широкая улыбка ослепительно переливается под ярким светом люстры; она много трудится над тем, чтобы её талантливый ум признавали без оглядки на её фамилию или внешность и на любую похвалу реагирует с детским восторгом. Майка охватывает радостное возбуждение от понимания, что он смог так обрадовать её. Эдди же просто любуется ею с гордой улыбкой.       — Майк, это так мило! Рада, что тебе понравилось. Мне тоже очень приятно наконец-то познакомиться с тобой, и ты полностью заслужил ту награду, — он самодовольно улыбается, а Эдди закатывает глаза, — у тебя отличная музыка.       — Спасибо.       — Мы… Вы бы предупредили заранее о приезде, у нас ведь… даже угостить тебя нечем, — Крисси озадаченно постукивает по телефону ноготками, поджав губы, и решительно поворачивается к ним спиной. — Я закажу что-нибудь из ресторана.       — Нет, нет, не стоит, я хорошо пообедал, пока мы тусовались в центре.       — Детка, у нас осталось что-нибудь в мини-баре? — Крисси торопливых возражений Майка не слышит — маленькая и лёгкая, она уже споро упорхнула прочь, скрывшись за арочнообразным проходом, оставив за собой лишь благоухающий цветочный шлейф.       — Нет, ты помнишь, никакого спиртного в доме в ближайшие пять лет, — отзывается Эдди и машет Майку рукой — «за мной»; они ступают в соседнюю комнату, чёрно-белую столовую, одна стена которой представляет собой практически сплошные окна с роскошным видом на сад. — Но есть кофе. Будешь кофе, Майк?       — Нет, правда, я в норме. Поддерживаете здоровый образ жизни?       — Что-то в этом духе, — тянет Эдди, идя дальше, в коридор — Майк с затаенным дыханием рассматривает их фотографии на стенах равно что редкие экспонаты в музее — и после небольшой паузы продолжает: — Планируем привести себя в порядок и обзавестись мини-Мансоном. Я даже курить бросил, только с парнями, бывает, делим по косячку после концерта, чтобы расслабиться, но это всё. Не хочу, чтобы ребёнок родился больным или типа того, понимаешь?       — Это похвально, — кивает Майк; он сам, с его-то образом жизни, без хотя бы одного стакана виски с утра и перед сном обойтись не мог, а уж отцовство — прямой антоним его имени и фамилии.       Коридор, по которому они идут, сплошь устлан пластиковым покрытием — Эдди извиняется и признаётся, что «парни ещё не докрасили здесь потолки и лучше бы им, сука, поспешить, за такое-то количество отваленного сюда бабла». Дом большой, но с незамысловатой планировкой, так что в нём не заблудишься; Майк легко запоминает повороты и расположение дверей, пока Эдди, попутно болтая о музыке, ведёт их к ярко контрастирующей на фоне пепельной белизны, чёрной двери.       — Выглядит… многообещающе, — осторожно комментирует Майк, глядя на резную бордовую ручку в форме дьявольского хвоста.       — Знаешь, как говорят: «свет в конце тоннеля»? Так вот за этой дверью находится самое настоящее, — Эдди понижает голос до заговорщицкого шёпота и хватает дьяволёнка за хвост, — сердце преисподней.       На самом деле это — обыкновенная домашняя студия: преобладание древесно-пепельных оттенков и мягких округлых линий, низкий потолок, диван и кресла из красной кожи и кофейный столик между ними, запорошённый изрисованными-исписанными листами; глухие шторы обсидианового цвета с крапинками принта белых игральных костей; много аппаратуры — дорогущие усилители, микрофоны, колонки, штук восемь гитар всевозможных видов и расцветок, развешанные на южной стене на манер охотничьих трофеев, и ещё куча разнообразной музыкальной техники, при виде которой глаза Майка загораются, как у ребёнка, оставленного на ночь в магазине игрушек. Над диваном с восточной стороны комнаты висит единственная — в четыре с половиной фута высотой — фотография: смеющаяся Крисси в полный рост, в запахнутом прозрачным парео зелёном бикини, залитая от растрёпанной ветром макушки до босых ног золотом пляжного солнца; маленькая фея лета. Внизу, над правым углом рамы, аккуратная приписка серебристым маркером: «Канкун, 94-й год».       — Присаживайся, — Эдди кивает на диван.       Майк устраивается на самом краешке, боясь потревожить святую святых; он прекрасно понимает, как важно поддерживать порядок в студии. Мажет взглядом по круглому столику: записи аккордов, текста песен мелким корявым почерком, рожицы монстров и красивые зарисовки драконов. На обложке журнала «Hard Rock» 93-го года красуется липкий коричневый круг от кофе.       — Выдохни, Майк, я ручаюсь, ядовитые пыточные шипы не вылезут из этого дерьмового кожзама, если ты немножко придвинешь задницу назад.       Они смеются — Эдди добродушно, Майк смущённо. Он осматривает комнату, откинувшись на прохладную спинку дивана.       — Чувак, это та самая?.. — Майк указывает на ряд шести-семиструнных трофеев, конкретно на акустическую — «Эта машина убивает драконов». Эдди прослеживает за его рукой, ухмыляется знающе и с интересом. Он всё понимает, конечно, и поведение Майка в том числе, и его это забавляет, но он тактично обходит это стороной.       — Ага, мой первенец. Словно младенец-Иисус, легла на мои хилые тринадцатилетние ручонки в Сочельник 79-го года. Видишь, струна лопнула? Это маленький идиот пытался сыграть на ней Ван Халена, — Майк смеётся, откинув голову назад. — А вот она, — Эдди, не изменяя себе, драматично окидывает рукой ряд инструментов, задерживаясь подольше напротив остроконечной красной, — папочкина гордость, B.C. Rich Warlock 84-го года выпуска, эту девочку я взял с собой в первое турне по штатам…       Разговор переносится к музыке. Майк много спрашивает, делится собственным, хоть и сравнительно скромным, но ярким опытом на сцене, много рассказывает, — он настолько погружается в свою стихию, что не замечает, как превращается в трещотку, как любит подшучивать над ним Макс Мейфилд, его подруга. Впрочем, Эдди его самозабвенная болтовня не смущает; он более чем открыт к обсуждению — показывает свои гитары, придумывает, как и над чем им поработать, охотно выслушивает его идеи. Он лёгок и подвижен, внимателен и всё время держит контакт с собеседником, чтобы у того не возникало ощущения покинутости или неловкости; разговор с ним как рука на плече во время просмотра ужастика, как разделённая на двоих конфета, — «выдохни, всё в порядке, ты в безопасности». По правде говоря, Майк представлял его внесценический образ другим — спасибо журналистам, годами обзывавшим Эдди не иначе как «сатанистом», «извращенцем» и «пустышкой». Сейчас, в соотношении, их слова кажутся абсолютным бредом — в какой-то момент Майк осознаёт себя на подлокотнике дивана головой, хохочущим окрылённо и пьяно, будто под нейролептиком, и, что ж, ему давно не было так уютно в присутствии мужика, сплошь покрытого цепями и наколками.       Эдди, к слову, до сих пор в выходной одежде, тугая кожа сидит на нём как вторая, чётко очерчивая углы широких плеч и выступающие мышцы. Время от времени куртка задирается на пару с краем футболки и Майк улавливает случайно брошенным взглядом полоску зататуированного живота. Подтянутая, с тропой тёмных волос, идеальной прямой уходящей под ремень с толстой металлической бляшкой — венчающей неприлично подробно обтягивающую ширинку брюк.       Майк сконфуженно уводит взгляд вправо — чтобы наткнуться на стройные голые ножки Крисси на висящей над диваном фотографии.       Он испытывает… смешанные ощущения. В студии, почему-то, вдруг становится душновато. Возможно, ему всё же стоило согласиться на кофе.       — И смотри, если здесь мы повысим тональность… Принцесса, что-то случилось? — Эдди отвлекается от обсуждения трека и оглядывается на скрипнувшую входную дверь, Уилер следом. На пороге комнаты мнётся Крисси; в тонкопалых руках зажата тарелка нарезанных фруктов.       — Нашла кое-какие припасы… Когда мы были на курорте в Мексике, я попробовала местную кухню и просто влюбилась в их летний салат, и с тех пор всех вокруг достаю, чтобы тоже его попробовали, — уголки её губ чуть приподнимаются; голубые глаза взволнованно изучают реакцию Майка.— Простите, если помешала, но…       — Нет, Уилер как раз битый час распинался мне о том, как он мечтает попробовать твой мексиканский фруктовый салат, правда, Майк? — говорит Эдди, и в обращённом на Майка пристальном взгляде читается вполне однозначный намёк.       Это необязательно — он бы всё равно сдался, что бы ни предложила ему робко переминающаяся с ноги на ногу Крисси, хоть фрукты, хоть тарелку с жуками. Он подставляет под посуду ладонь.       — Спасибо, Крисси. Я такой идеальный пейзан видел разве что в «Железном шефе».       — О, ты тоже смотришь это шоу? — изумляется Крисси.       — Я люблю поесть и люблю театр. Председатель Кага даёт мне лучшее из двух миров, — он пожимает плечами и решает не уточнять, что в основном просто закидывался кислотой, пока «Шеф» болтал где-то на фоне по кабельному.       — Не знала, что рок-звёзды любят кулинарные передачи.       — Да, почему нет? Может, ты ещё не поверишь, если я скажу, что прочёл все книги Бронте? — он кладёт ладонь на грудь, изображая сердечную боль.       Крисси переливчато смеётся — серо-синие глаза смеются вместе с ней.       — Шарлотты, Эмили или Энн?       — Всех троих.       — Оу… Впечатляет, Майк.       — Что? Это даже не четверть моего списка! Между прочим, я почти обиделся на твой недоверчивый тон, — шутливо жеманничает Майк.       — Скажи мне об этом. Мы встречаемся со старшей школы, а она до сих пор считает, что такие парни как я смотрят только дешёвые слэшеры и тяжелее «Плейбоя» чтива в руках не держали. Видимо, издержки снобизма, присущего всем писателям, — поддакивает Эдди, закидывая в рот дольку яблока. Крисси молча отмахивается от его сарказма.       — Ну, я способен в равной степени насладиться и тем, и другим. Я имею в виду, зачем ограничивать себя одним жанром и работать лишь в нём? Так искусство не постигают; только имитацию, — Майк переводит взгляд с розовощёкой улыбающейся Крисси на лениво жующего фрукты Эдди, отчего-то чувствуя себя студентом на экзамене. — По-настоящему уверенный в себе творец будет хранить в книжном шкафу все выпуски «Плейбоя» рядом с томами представителей романтизма восемнадцатого века. Я думаю, в сочетании не сочетаемого кроется вся истинность многогранного удовольствия.       Он прерывается, чтобы взять ещё манго. Мансоны тоже молчат. Крисси смотрит на него со странным оценивающим выражением, и от такого взгляда ему становится сложно усидеть на месте.       — Детка, — спустя небольшую паузу поворачивается она к мужу, — можно тебя на секунду? Поговорить. Наедине.       Эдди растерянно хмурится, но кивает. Они удаляются достаточно далеко — Майк, как бы ни напрягал слух, ни звука не выловил с той стороны двери. Он взволнованно ковыряет дырку в джинсах, гадая — может, он чем-то обидел Крисси? Вроде нет. Ничего сверхъестественного он не сказал, ничего, кроме правды — его личной правды, конечно, но даже в доме своих кумиров он не собирался обманывать себя. Он врёт куче людей каждую секунду своей жизни, но предать себя? Увольте. И всё-таки будет неприятным открытием, если гостеприимство у Мансонов окончится внезапно ревностно оберегающей классическую литературу Крисси от сравнения оной с чем-то типа «Плейбой». Все ли драматурги — фанатичные снобы? Майк кусает щëку, лихорадочно вспоминая обрывки рассказов Нэнси о её знакомых из драмкружков.       Через десять минут Эдди возвращается — в одиночку и, судя по бледному виду, слегка сбитый с толку. Его пальцы крутят кольца на левой руке, язык нервно облизывает нижнюю губу. Глаза останавливаются на Майке, но вместо ожидаемого раздражения там плещется непонимание. Словно он пытается отыскать что-то в копне чёрных кудрей, скуластом лице, обсыпанном веснушками, в угловатой тонкокостной фигуре, дырках на белой майке, джинсе, покрывающей длинные ноги, в татуировках на руках и в коже байкерских перчаток, и никак не может найти.       — Всё в порядке, Эдди? Эй?       Он не отзывается, продолжает смотреть; карие глаза темнеют, остановившись на узловатых ловких пальцах, теребящих нитки дырок на коленях. Конечности Майка движутся мелко, но неустанно, гибко и подвижно; невольно вспоминается первая фотосессия — фотограф тогда похожим образом изучал его фигуру, сравнивал с нарисованной в голове картиной, ощупывал каждый изгиб, ища пригодные ракурсы — ища, какой хороший кадр может подарить ему это бледное тело. Тогда он ничего не чувствовал, просто ждал, когда рабочий день кончится. Сейчас же каждый взгляд кажется плотнее, теплее даже, чем живое прикосновение.       Эдди коротко смеётся чему-то своему и отводит глаза — магия рассеивается, Майк зябко трëт предплечье и зачем-то прячет под складкой одежды свежепорванную дырку на штанине, как нечто преступное, компрометирующее. Эдди подходит к единственной полке на стене. Из коробки из-под печенья достаёт пластиковый пакет и бумагу.       — Курнём?       — А как же «здоровый образ жизни»? — подкалывает Майк, но руку протягивает — да, в завязке, но траву даже медики курят, так что… — и восхищённо приоткрывает рот — меньше минуты, и идеально скрученный джойнт болтается на дне ладони. — Нихрена себе, шустро.       — Почти пятнадцать лет практики. Как и игра, плотно вросло в мои нервные окончания. Подними меня среди ночи, и я скручу тебе лучший ёбаный джойнт на свете, — Эдди предусмотрительно подставил пепельницу; закуривает, пуская сизые узоры свободно парить над головой. — А здоровью один косяк не повредит… Это просто… в целом, такой бред. Пуританский истеблишмент любит попиздеть по новостям для впечатлительных христианских домохозяек, что травка способствует росту насилия, но на самом деле да будет всем ясно, что это, — он приподнимает руку с зажатым в пальцах косяком аки знамя, — наипрямейший выход к дипломатии, чёрт побери. Не, я серьёзно. Телвелла читал?       — Что-то слышал, — Майк затягивается хорошо и со смаком — на корне языка приятно горчит, ровно так, как надо; явно первоклассный сорт, но иного в домах Лос-Анджелеса и не водится.       — «Корни травы», зацени как-нибудь. Там есть цитата, которая мне ужасно нравится: «Слушайте, сэр, если мне нужно замочить человека, я не буду в этот день курить траву, понимаете, а лучше выпью рома. Потому что когда я покурю, я хочу с человеком поговорить». Ты в курсе, как я познакомился с Крис?       — В старшей школе, она пришла купить у тебя дурь, — соскакивает с губ Майка заученная давным-давно скороговорка. По лицу Эдди растекается мечтательная улыбка:       — В точку, и благослови тот пакетик дешёвой травки, что привёл её ко мне. Эта хуйня судьбы решает, понимаешь?       — Ты когда-нибудь представлял, как бы прошла твоя жизнь, не приди она к тебе тогда за травой? — с блуждающей улыбкой интересуется Майк.       — Ты когда-нибудь представлял, как бы прожил свою жизнь без воздуха?       Резонно. Майк кивает и опять затягивается. Разум стынет под дымом марихуаны, становится вялым и блаженственно тягучим. Он любит думать, но когда голова затыкается — любит вдвойне (и порой до критических отметок).       Минуту спустя такой нирваны он говорит:       — Хочешь знать кое-что?       — Надеюсь, жуткое. Что, на самом деле это ты планировал сегодня меня убить?       — Почти, — улыбается Майк. — Я думаю, что завидую вам, ребята. Вашим… отношениям, то, как вы проявляете свои чувства; по её и твоему творчеству заметно, как это, кажется, эйфорически просто — любить каждой клеточкой тела.       Эдди долго, задумчиво выдыхает дым.       — С одной стороны, да. А с другой — если тебе разобьют сердце, умрёт весь остальной организм. Любить вообще немногие осмеливаются, это постоянный риск.       — А кому-то и вовсе не дано, — хмыкает Майк, думая о тонких кисточках, тонких пальцах и взгляде вечно печальном, виноватом, с застывшими в нём извечными вопросами «что я делаю не так? Я делаю недостаточно? Отдал не всё, хотя абсолютно наг перед тобой сейчас душой и телом? Чего ещё тебе не хватает, Майк?»       Может, лучше было бы, приведи его Эдди домой на смерть. Всё лучше, чем чувство вины за вещи, которые ты попросту физически, клинически не способен контролировать.       Он затягивается до сухой рези в горле.       — Херня собачья, любить дано всем, — фыркает Эдди.       — Значит, я не из всех.       — О Господи, завязывай с этим бредом, — отмахивается Эдди. — Ты ещё слишком молодая овечка, таким всегда кажется, что пара ошибок делают из них возвышенную над миром, недостижимую легенду. Мне тоже так казалось в твоём возрасте. Поверь, для тебя всё только начинается.       — У меня есть мнение, что я не способен отдавать человеку столько, сколько он заслуживает. Я всегда делаю недостаточно для любви.       — Тебе так говорили?       — Я сам это знаю.       Эдди затягивается; его лицо — бесстрастная маска. Когда он начинает, Майку мерещится, что от тона его голоса веет сочувствием.       — Хорошо. Ты не глуп, и, я очень надеюсь, ты поймёшь, о чëм я толкую. Смотри… Крисси со мной с тех лет, когда я жил в трейлере и спал на матрасе, найденном на помойке. Буквально, на помойке. На мебельном складе, если быть точным, который стоял заброшенным на окраине города, но это всё ещё была помойка. Крис приходила ко мне, штопала мой древний как шкура мамонта плед в дурацкую красную клетку, хотя я никогда не просил её об этом, куталась в него и спала на этом чёртовом матрасе так, будто это королевское ложе, а не дерьмо с пружинами, из-за которых на утро болела вся задница, — Майк умильно хихикает, представив юную Крисси, по уши завёрнутую в клетчатый плед, и тугой обруч тоски сжимается вокруг его туловища, мешая вдыхать спасительный дым. — Дом её родителей был чуть меньше этого и она ни в чём не нуждалась, но всякий раз, когда она приходила ко мне, она говорила, что здесь ей спится крепче всего, потому что она может чувствовать моё присутствие рядом и что это всё, что ей нужно для счастья. И Крисси продолжает это говорить до сих пор, лёжа на нашей гигантской кровати за тридцать тысяч баксов с крутым ортопедическим матрасом и смехотворно дорогим постельным бельём. Она любила меня, когда я ничего не мог дать ей кроме того помоечного матраса, и любит сейчас, когда я имею возможность дарить ей шубы, золотые украшения и эти дебильные пушистые сумочки, ну, знаешь, женщины по ним с ума сейчас сходят… И любовь, она никогда не менялась, понимаешь? Не преуменьшалась и не преувеличилась с появлением популярности. Я дважды сделал ей предложение — в трейлере моего дяди после выпускного и, когда мы сошлись в 92-м году, на крыше отеля в Сиэтле, и оба раза она улыбалась мне, как самому лучшему человеку на свете.       — Да, но… — Майк кашляет в кулак; досада печёт и колет в горле. — Когда я рядом, я только и делаю, что усложняю людям жизнь. Я не могу дать ничего, включая — ничего хорошего, хотя должен… Обязан.       — Любовь никогда не требует от нас цены, которую мы не в состоянии заплатить. Я думаю, ты стал слишком строг к себе после первых потрясений на дороге славы, правильно? Типичная история. Но это нормально, значит, что ты всё-таки переживаешь за тех, кому по пути причинил боль. С годами стыд превратится в опыт и ты увидишь, что можешь идти на риск и любить ничем не хуже остальных людей.       — Ну, если уж ты так говоришь, дедуля… — ухмыляется Майк из-под дымовой взвеси. Брови Эдди взмывают вверх.       — Ага, вот так, значит? Я тут распинаюсь перед ним как проповедник, а этот наглый уёбок оскорбляет меня, в моём же доме, присосавшись к косяку с моей травкой, ну не пиздец ли? Продолжай в том же духе и станешь легендой на смертном одре, — Майк смеётся на его наигранно злой тон, делает долгую, глубокую затяжку, расслабленно прикрыв глаза, и уплывает… — Кстати. Хочешь трахнуться?       Майк давится затяжкой.       В мозгу происходит короткое замыкание. Он кое-как прокашливается и вскидывает круглые глаза на Эдди — может, послышалось? Но Эдди взирает в ответ с терпеливым ожиданием во взгляде и очень спокойной улыбкой. Неприятно спокойной. Чертовски спокойной.       Майк, как может сдержанно, переспрашивает:       — Прости?..       — Хочешь трахнуться? — громко повторяет Эдди — вот это точно уже не спишешь на слуховой глюк. — Переспать? Заняться сексом? Пестики, тычинки, все дела?       — Что… А… Э… С тобой?!       — Нет, конечно, — Майк облегчённо выдыхает — всё-таки показалось, Боже, Макс права, пора завязывать с наркотой, не то крыша скоро окончательно… — Со мной и Крис.       Майк вновь давится — на этот раз собственной слюной. Секунд сорок пялится на до тошноты невозмутимого Эдди в молчаливом шоке.       — В-в смысле с тобой и Крис? — срывается в конце-концов с губ тихо и недоверчиво. — Но ты же… Вы же…       — Женаты, да. Именно поэтому я предлагаю тебе переспать с нами обоими, одновременно. Я не буду трахаться за спиной у моей жены. Я не изменяю, — твёрдо подчеркнув последнее предложение, поясняет ему Эдди, словно умалишенному (и Майк даже обидеться не может — он на все сто уверен, что сошёл с ума из-за наркоты и сейчас нормально так галлюционирует). Ведь, конечно, ничего более очевидного, чем предложить едва знакомому парню выебать себя и свою жену быть и не может.       Нет, всё не так просто. Не может быть. Этого не происходит. Это его рецидив, пудра в носу или смэк в вене, это розыгрыш, вот-вот в студию ворвётся Крисси с камерой или вся «Corroded…» в полном составе и заснимут забавно перекошенное лицо Майка себе на память…       — Прости, мужик, я что-то… — он срывается на истерический смешок. — Я не догоняю. Это шутка?       — Почему сразу «шутка»? — искренне, чуть ли не с обидой изумляется Эдди. Он или, помимо талантливого музыканта, оказался ещё и потрясающим актёром (в чем Майк сомневается — этот элемент биографии кумира он, большой любитель кинематографа, ни за что бы не пропустил), или… правда не понимает, что в его словах особенного. Будто к ним каждый день наведываются едва знакомые люди за сексом втроём.       А может, блин, реально наведываются — кто знает, чем звëзды развлекают себя за каменными стенами своих особняков. Макс как-то поделилась с ним, что в доме одного из модельеров, в показах коллекции которого она принимала участие, регулярно проходят оргии количеством более тридцати человек. Майк тогда ответил, что не стоит верить всему, о чём шепчутся пьяные манекенщицы в гримёрных, а Макс обиделась и послала его в жопу.       Похоже, после сегодняшнего вечера придётся купить ей минимум три пластинки Кейт Буш, чтобы как следует извиниться.       — Потому что так оно и выглядит?.. Мы знакомы меньше суток, приехали к тебе чтобы поработать над песней, и тут ты ни с того ни с сего предлагаешь мне… — Майк даже не может закончить предложение, вместо этого нервно почесывая уголок губ. Во рту адски пересохло. Язык словно отвязали от мозга и пустили оба, как бумажных корабликов, в свободное плаванье.       — А ты со всеми, с кем спал, сперва заводил далекоидущие деловые отношения? Может, договор на двадцать листов заключим, вместо прелюдии? — смеётся Эдди. По шее Майка пополз противный розовый жар.       — Ну, нет, но… Это всё равно охуеть как странно.       Эдди устало вздыхает. Его пальцы — Майк невольно подмечает их длину и толщину, сглатывает и встряхивает головой — тушат сигарету в красивой резной пепельнице, после чего складываются в замок и подпирают им подбородок в задумчивой позе. Его локти упираются в колени раздвинутых ног и Майк изо всех сил старается не смотреть на шов ширинки.       — Не вижу ничего странного в предложении весело провести время троим взрослым, очевидно приятным друг другу людям. Я же тебе нравлюсь?       — Эдди…       — Просто ответь на вопрос.       — Да, — Майк морщится; кажется, что в лице сосредотачивается вся кровь его тела. Эдди тепло улыбается.       — Это взаимно. Ты неплохой парень, Уилер, и, Крисси права, ты талантливый. Серьёзно. Мы хоть и в разных жанрах, но я не могу не признать, как музыкант музыканту, что твоя манера исполнения цепляет. У тебя есть коммерческое чутьё, но при этом ты никогда не ставишь его выше свободы самовыражения. Это смело. А ещё мне нравится твоя природная честность — даже когда ты пытаешься спрятать то, о чем думаешь, твои жесты и мимика говорят сами за себя.       Майк совершенно теряется. Его кумир рассыпается перед ним в комплиментах, хвалит его навыки игры и любовь к свободе и искусству. И вдобавок, сука, предлагает потрахаться. Господи, ладно, если это сон, Майк согласен не просыпаться никогда, даже если утром его будут ждать восемь Грэмми на прикроватной тумбе и золотое издание D&D под подушкой.       На руки опускается холодное онемение, будто налипший снег, пальцы не слушаются. Майк решает убрать косяк в пепельницу — от поджога подальше. Он по-прежнему не уверен, не была ли одолженная Эдди трава какого-то особо сильного сорта и не является ли происходящее сейчас последствием её ядовитых паров.       — К тому же, я видел твои фотосессии в журналах, — не успокаивается Мансон. — Ты горяч, чувак.       — Э-э, спасибо?..       — Расслабься, я не собираюсь вести себя как какой-то настырный извращенец или что-то в этом роде. Всё совершенно обоюдно. Если ты не хочешь, то не надо. Если хочешь уйти, одно слово, и я вызову тебе такси.       — Я… Блять, — Майк с трудом выхватывает слова среди рассеянно летающих по черепушке мыслей. — Я просто… Я вообще понятия не имею, как реагировать. Представь себя на моём месте, например, с Оззи Осборном. Что бы ты сказал, если бы Оззи Осборн позвал тебя на саундчек и внезапно, между делом, предложил потрахаться?       Эдди восторженно хохочет.       — Я бы ничего не сказал, потому что мой чёртов рот был бы уже занят более важным делом, — он прижимает к щеке изнутри язык в недвусмысленном жесте и продолжает смеяться. — Я имею в виду, это же Оззи Осборн, мать его!       Майк натянуто хихикает в ответ, упорно игнорируя пожар, пульсирующий в ушах и внизу живота. Всё это движется к кошмарно неловкой ситуации, в которые он не попадал лет эдак с четырнадцати, возможно, даже с первого поцелуя с Джейн. У него не было секса больше месяца — не до того было, плюс, он тосковал по Байерсу — и теперь недели воздержания живо отзываются острейшей реакцией на присутствие привлекательного человека, кто, к тому же, сделал ему недвузначное предложение (чуть ли даже не уговаривает его!). А через несколько стен от них находится его жена, маленькая стройная фея в почти прозрачном светло-розовом платье, существование которой, в том предложении, ничуть не игнорируется.       Майк, нахмурившись, уточняет:       — Что… насчёт Крисси?       — А что насчёт Крисси? — Эдди издевательски заламывает бровь. — Она тебе тоже нравится, это, блять, очевидно. Она не может не нравиться.       Он светится триумфом обладателя всех премий мира. Майк разумно выбирает не спорить с ним.       — Она ничего не знает об этом, эм, предложении. Как она к этому отнесётся?       — К сексу втроём? Чувак, она основоположница этой затеи.       Майк округляет глаза. Упрямо ждёт насмешливый хохот и признание в неплохом розыгрыше, но нет — лицо Эдди абсолютно бесстрастно. Он говорит всерьёз и правду, от начала и до конца.       Часть Майка задаётся вопросом, что не так с этой семейкой, а вот другая часть — та самая, из-за которой его находили на другом конце города башкой в толчке, потому что идея смешать таблетки с виски на спор показалась ему интригующей… замирает в азартном предвкушении. Часть маленькая, но сильная, напитывающаяся его реакцией на пальцы Эдди, ноги, ширинку, прогрессирующая, как безумие, с которым невозможно бороться. Невозможно быть полноценно хорошим человеком.       Но Майк старается. Правда. С титаническим усердием старается.       — Ты шутишь? Не пойми неправильно, но по ней вообще не скажешь, что она способна попросить о… таком, — он оборачивается на невинно улыбающуюся Крисси, красующуюся на фотографии в нескольких дюймах над его головой, и немного сходит с ума от этого контраста. Так вот зачем она отозвала из студии мужа… Интересно, в какой конкретно момент пятиминутной беседы с Майком она остановила свой выбор на нём? Он бы с удовольствием провёл тщательный анализ самого себя, чтобы в будущем использовать его для учащения подобных счастливых случаев.       — Поверь, я охренел куда сильнее тебя, когда она мне об этом рассказала. Каждый раз, когда я думаю, что Крисси не сможет удивить меня ещё больше, она берёт и выбивает из меня душу подобными вещами. Что тут скажешь… Она мой маленький безумный фрик, — отвечает Эдди; его улыбка наполняется теплотой.       — Никогда не думал, что нечто подобное произойдёт со мной, — шепчет словно бы самому себе Майк, но Эдди слышит.       — Тебе никогда не предлагали тройничок?       — Нет, то есть да, то есть, — он переводит сбившееся дыхание, — эм, у меня был секс втроём.       — Прости за любопытство — с женщинами или с мужчинами, или с теми и другими одновременно?       — В… основном с женщинами.       — В основном, — догадливо хмыкает Эдди, одной этой усмешкой подтверждая все слухи о его свободном взгляде на отношения полов, гендеров и любых ориентаций.       — А у тебя? — выдержав паузу, осторожно интересуется Майк. — У вас?..       — Когда мы с Крис расставались, я ненадолго, как это называется, уходил в отрыв, полагая, что так мне будет менее одиноко, — признаётся Эдди, сконфуженно потирая затылок. — Поэтому да, бывало. Но с ней, с ней нет.       Майк тупо хлопает ресницами. Так Мансон ещё и предлагает ему стать у их парочки «первым»? Майк засматривается на угол студии, ища любые, даже самые мизерные намёки на скрытую камеру.       — А она, эм, ни с кем в отрыв не уходила?       — Нет, — резко отвечает Эдди, и впервые за этот невероятный по степени сюра разговор Майк слышит в его тоне нотки вполне типичной ревности.       — Ты же в курсе, как это будет выглядеть, да? — проницательно уточняет Майк. — Я буду, ну, если… Если соглашусь, то я же буду трахать и её тоже, — он запинается — от одной лишь мысли поиметь Крисси Мансон в горле образовывался спазм. — Ты готов к тому, что твоя жена будет заниматься сексом с другим парнем в твоём присутствии?       — Господи, а ты умеешь быть занудой, — закатывает глаза Эдди.       — Просто не хочу получить в зубы твоими кольцами, — пожимает плечами Майк.       — Забавно. Веришь ли, но мне давно не пятнадцать лет. И как бы репортёры не уверяли всю страну в обратном, я не идиот.       — Я не имел ввиду, что…       — Позволь договорить, — мягко прерывает Эдди — обиженным он не выглядит, скорее, напоминает Майку учителя, терпеливо объясняющего не самому понятливому ученику тему. — Я в курсе как проходит секс втроём и до тех пор, пока я вовлечён в процесс и мы с моей женщиной оба получаем удовольствие, всё будет в полном порядке. А ты станешь полноправным соучастником нашей любви и уважаемым проводником в мир утроенного оргазма. Как по мне, тянет на сделку тысячелетия. Разумеется, при условии, что ты чист?.. — вопросительно протягивает он. — Извини, что лезу в настолько личное, но хер я пущу тебя в нашу постель, если ты не уверен в отсутствии у себя ЗППП.       — Я понял, — ворчит Майк, кляня про себя журналистов, что с упорством шакалов обгладывали каждый его публичный рецидив. — Обещаю, я в завязке и проверялся на всё это говнище чуть меньше месяца назад.       — Поверю на слово. В общем, как-то так, — Эдди разводит руками, расслабленно и открыто, и ждёт ответ. Его реально не смущает этот разговор, от слова «совсем». Это подкупает. И настораживает. И очень притягивает. Майк долгих две минуты кусает губу.       — Мне… нужно подумать.       — Конечно, — спокойно соглашается Эдди и встаёт с места. — Я пока схожу за водой, а то после курева всегда жутко сушит. И, эй, — он останавливается перед ним и наклоняет голову, обеспокоенно заглядывая в глаза, — не переживай, хорошо? Ты здесь — и всё, что мы обсуждаем или делаем — в полной безопасности. Первое, о чём я попросил перед ремонтом — напихать по всей территории сигнализации и камер, на случай особо пронырливых папарацци. Это защищённая крепость, клянусь — отсюда даже лишней мухи не просочится в СМИ.       — Да я не… То есть, эм, да. Отлично. Я понял.       Эдди напоследок подмигивает и выходит за дверь.       Майк с громким стоном откидывается на спинку дивана и кладёт длинные ладони на пульсирующий болью лоб; тот жарит, как при лихорадке. Пытается осмыслить минувший диалог. Пытается снова, и снова, и снова, несколько раз щиплет себя, надеясь, что боль отрезвит разум. Но тот чист, как никогда, и посреди этой безупречной чистоты неоном мигает единственная мысль — секс втроём с Мансонами. Который предложил ему мужчина, чьим лицом обклеена вся майкова комната и чья музыка оказала на него и его творчество чуть ли не фундаментальное влияние. Секс втроём с участием женщины, красоте и грации которой Майк посвятил шестиминутную балладу и назвал ту именем древнегреческой богини. Секс втроём с его кумирами. В их доме.       — Ëбаный пиздец, — выдыхает Майк и ошарашенно смеётся, потирая ярко-алые, но отчего-то кажущиеся совсем ледяными щëки.       Допустим, он согласен в этом поучаствовать. Ладно — он ещё как согласен, кто бы, блин, не согласился; эти двое в своё время стали его бисексуальным пробуждением, ради Бога. Но каковы гарантии, что предложение Эдди не является извращённым пранком или ловким ходом для продажи очередного скандала? Мансон известен своим эпатажем — не Оззи с его прокушенной мышьей башкой, но тоже внушает. Например, на одном из выступлений он запнулся и упал, разбив голову, но лёжа под сценой с окровавленным черепом каким-то чудом сумел доиграть песню, причём безупречно, после чего впал на три дня в кому (Майк видел фото в газетах — каталка скорой помощи около стадиона и стоящая рядом Крисси с потёкшим от слёз макияжем). Или интервью его бывших одноклассников, что отзывались о нем как о «лучшем дилере в истории» (Майк облизывает губы, ещё помнящие сладкий дым косяка). Или та старая история, притча во языцех, которую он обожал сотни раз пересказывать Макс и считал очень брутальным бекграундом для треш-металлиста, и вообще для любого артиста — ложные обвинения в сатанинском надругательстве над школьницей, с которой Эдди после выпускного сбежал вместе в Калифорнию и которая теперь является его женой. Тройничок с Майком Уилером, одним из самых популярных нынче музыкантов, сойдёт за неплохое дополнение к этому и так солидному послужному списку.       С другой стороны… Всё странное в своей жизни Эдди не совершал в погоне за наживой. Он не использует людей, чтобы добиться коммерческого успеха, повышения популярности или для удовлетворения нарциссического желания побыть главной новостью ближайших недель в СМИ. Ему это попросту не нужно, потому что его призвание — внезапный эксцентричный хаос, умело очаровывающий своей спонтанностью окружающих. Эдди вдохновил его быть честным во всём, что делаешь, и научил использовать своё естественное безумие во благо, а не во зло.       А как быть с Крисси? О ней Майк знает не так много, как о её муже — миссис Мансон редко давала интервью и ещё реже выходила в высший свет — но он бывал на фильмах и театральных шоу, снятых и поставленных по её сценариям, и судя по обилию экстравагантных сюжетных и стилистических решений (за которые Крисси постоянно подвергалась критике), она тоже непроста. Впрочем, другая бы и не вытерпела сумасшедший темп жизни Эдди. И хотя в небольших интервью она упоминала, что её муж — самый добрый и заботливый человек в мире, что он абсолютно нормальный парень, возможно, самый адекватный из всех, кого она знает, и они оба — обычные безобидные люди, которым просто нравится «чуточку» неординарное творчество, Майк помнит их свадьбу: христианская церковь, традиционная церемония с клятвами и голубями, в окружении самых близких и… чёрный кожаный смокинг жениха, увешанный цепями и с металлической брошкой-розой заместо петлицы и такое же кожаное белое платье на невесте, сшитое по замысловатой технике на заказ. В его комнате есть вырезки с фотографиями этой свадьбы: обезумевший от счастья Эдди и Крисси у него на руках, мило хихикающая в камеру из-под букета чёрных лилий. Помнит, как потом каждая пара молодожёнов стремилась скопировать их образы на своих свадьбах. И помнит, что именно Крисси была той, кто предложила цепи и кожу вместо строгого кроя и воздушного атласа. И за ней же, по словам гостей, были идеи исполнить первый танец молодых под Megadeth и накормить гостей свадебным тортом в форме гроба.       Потому не стоит удивляться, что идея о групповом сексе тоже принадлежала ей. Нэнси, его старшая сестра, тоже писательница, и Майк более чем осведомлён о том, какой невыносимо идейной она способна быть. Фантазии Нэнси — тихий омут; только чёрт знает, что происходит в её голове, когда она запирается в кабинете и опускает свои изящные пальчики на кнопки пишущей машины. Крисси, он думает, не многим от неё отличается; тем паче, что она замужем за чудаковатым рок-звездой.       По правде говоря, Майку любопытно узнать, что прячется на дне этого омута. Эдди и Крисси — всё, о чëм он мечтал, когда начал свой музыкальный путь, чем вдохновлялся, с чего брал пример. Они — это опыт, полученный годами труда, свобода, зубами вырванная у жизни, и жажда привнести в мир что-то очень по-своему неповторимое. Их странная история, их такой на первый взгляд дисгармонирующий друг с другом стиль, их вызывающее у обывателей негодование творчество — каждая часть Мансонов находила отклик в его душе.       И уж конечно, обоих Майк находил дьявольски сексуальными.       Майк наклоняется к отложенному в пепельницу косяку и втягивает поглубже. Гоняет в отяжелевшей груди дым и длинно выдыхает, пуская в воздух волны сладковатого дурмана. Разум густеет, нервное напряжение отпускает тело.       А может, стоит рискнуть? Он буквально сорвал джек-пот сегодня, причём дважды. И плевать, если узнают СМИ; будет, что рассказать внукам — не своим, конечно, своих он не планирует, но внукам Нэнси и Холли — вполне. В конце концов, он держался молодцом больше полугода, а? Не кутил, не употреблял, работал как проклятый, даже выкроил время смотаться в Хоукинс на день рождения матери. И если происходящее сейчас — дар судьбы за его хорошее поведение, Майк примет оный с жадностью. Ему пора отпустить себя, свои самобичевание и тоску по тем, кому в любом случае будет с ним трудно, и расслабиться.       Он втягивает дым поглубже, до колючей горечи в горле; хороший товар — не спроста Эдди на малой родине помнили как лучшего дилера. Его также поминали как крутого D&D мастера, отчего маленький Майк Уилер внутри счастливо визжал и тряс собственноручно вырезанными фигурками персонажей любимой настолки. Эдди хорош во многих вещах. Музыка, рисование, артистизм.       Интересно, трахается он так же, как играет? С полной самоотдачей, неутомимостью и звериной грубостью в движениях?       Майк нервно дёргает уголком губ, думая, что, похоже, пришло время ответить на эти вопросы самостоятельно.       Эдди возвращается, и не один — Крисси вплывает в студию за ним, шелестя платьем, воздушно ласкающим её идеальные женственные изгибы. Взгляд Майка автоматом слетает к её круглым коленкам и он очень надеется, что все те мысли, преследующие его относительно этих ног, не проступают сейчас неоновыми строками на веснушчатом лице.       Освобождённые из плена клипс светлые волосы каскадом струятся по узким плечам. Юбка платья колышется, щекоча стройные ноги при каждом шаге, будто лепестки высоких роз. Огромные серо-голубые глаза, мутные озёра, обеспокоенно мечутся по лицу Уилера.       — Майк, как ты? Этот варвар, — она игриво тычет стоящего рядом Эдди в грудь, — тебя не напугал? Выглядишь растерянным.       — Есть с чего, — посмеивается Майк. Ему хочется уточнить, действительно ли Крисси предложила то, что передал ему Эдди, но в то же время не хочется лезть не в своё дело. Вдруг окажется, что Крисси совсем не в курсе и Эдди пошутил над ней таким образом, и спровоцируется скандал?       Хотя, нет; Майк тут же откидывает эту нелепую мысль. Эдди так смотрит на неё — будто слепой, впервые узревший солнце, — что у Майка не остаётся сомнений — Мансон ни за что не позволит себе подобного отношения к ней; он готов целовать землю, по которой ступает эта женщина.       — Это он из-за травки, — подтрунивает Эдди, но Крисси его шутливого настроя не разделяет. Её брови сдвигаются над переносицей.       — Я просила тебя не курить в доме.       — Я не в доме, а в студии! Студия это мой личный трансцендентальный вакуум, парящий вне пространства и времени, — оправдывается Эдди, возведя ладони в защитном жесте. Крисси устало закатывает глаза, но улыбку не сдерживает.       Она оглядывается на Майка и выражение её лица становится сосредоточенным. Крисси сминает губы, облизнув их, бросает короткий взгляд на Эдди (тот, весело насвистывая, убирает со стола пепельницу и частицы травки, словно всё как всегда, всё нормально и вообще, ему до них и дела нет), затем, собравшись с духом, направляется к Майку. Походка у неё гипнотическая: гибкая и текучая, ненавязчивыми приливами волн приближающаяся к берегу. Макс так же ступает по подиуму, но Макс не хватает того, что есть у Крис — величественности. Так, как Крисси, ходит женщина, которая умеет руководить.       — Майк, послушай, я… Ох, даже не знаю с чего начать, поэтому позволь говорить как есть, — Крисси присаживается на место рядом и Майк чувствует, как сладкое тепло, волнами идущее от её кожи, обжигает ему щёки. — Я знаю, что ситуация может показаться странной, даже, может быть, страшной, но обещаю, всё совсем не так ужасно, как ты думаешь.       — Солнце, ты будто собираешься диагностировать ему рак простаты, — встревает Эдди.       — Эдвард, — предупреждающе шипит она.       — Кристина, — весело передразнивает он.       — Видишь, о чём я говорю? — снова взглянув на Майка, отмахивается на мужа Крисси. — Ничего неловкого, кроме его детского поведения, — в ответ Эдди показывает ей язык. Она продолжает, мягко и уверенно: — Я не хочу давить на тебя, Майк, и я клянусь, что мы не собираемся использовать тебя в качестве способа поднять популярность или устроить шоу для первых полос газет. Мы бы так никогда не поступили, мы… Я хорошо знаю, каково это, когда самые сокровенные моменты твоей жизни вдруг становятся достоянием общественности, — Крисси содрогается, а Майк сочувственно поджимает губы — её прошлое, в частности темы расстройства пищевого поведения и напряжённых отношений с матерью, с завидной страстью обсасывалось СМИ с тех пор, как Corroded Coffin вышли на всеамериканский уровень славы. — И я бы не поступила так с тобой. Ты хороший парень, Майк, и, если честно, в том, что я хочу тебе предложить, нет никакой глубокой подоплёки. Всё настолько просто, что даже смешно. Ты понравился мне и понравился Эдди. И… Это всё.       Майк молчит целую минуту, ничего не соображая. Вернее, давя счастливый грудной писк.       — Хочешь сказать, когда мы жали друг другу руки на пороге вашего дома, ты уже представляла меня голым? — принимает он неловкую попытку пошутить, и слыша, как дико в ожидании ответа забилось его сердце.       — Не знаю насчёт неё, но я начал это делать ещё в продюсерском центре, — сообщает Эдди. Крисси и Майк синхронно обращают на него взгляды — Майк в шоке, Крисси с раздражением.       — Эдди, прекрати пугать его!.. Я хочу сказать, что было бы… славно… немного повеселиться с кем-то, кто нам нравится, кто понимает нас, а мы нравимся ему в ответ. Я не собираюсь ревновать или пытаться вызвать у него, — она кивает на корчащего притворно обиженную гримасу Эдди, — ревность, используя тебя. Никто, никому и ничего не будет должен; просто секс, ни больше, ни меньше. Мы с Эдди давно обсудили это, но никак не могли сойтись в выборе, кого позвать третьим, а потом… — Крисси закусывает губу, покрываясь очаровательным румянцем. — Потом я увидела тебя в клипе по телевизору, и в живую — сегодня, и я просто… Я считаю тебя очень привлекательным, Майк.       — Родная, не забудь прислать ему цветы и заручиться благословением его отца, — посмеиваясь, не унимается Эдди. Майк, напротив, как никогда серьёзен, хотя от контраста её робости с содержанием её слов его ведёт, как пьяного. Ощущение, что с ним беседует Сатана в обличие миловидной маленькой девушки.       — Это не смешно, Эдди! Мне жутко неловко! Я не знаю, как обсудить это, я никогда прежде не оказывалась в подобной ситуации! — вспыхивает Крисси; злой она выглядит забавно, как котёнок, который пытается укусить руку вдвое больше себя. — Пробуй сам, раз уж тебе так весело.       — Да пожалуйста, — хмыкает Эдди и тушит косяк в пепельнице, выпрямляется и беспечно заглядывает Майку в глаза. — Что думаешь, чувак?       — Что я еду крышей.       — Это не так, — смеётся Эдди, — и трава тоже не причём, ею даже ребёнка не накуришь. Что ещё?       — Что это… Походит на какой-то странный розыгрыш, — хмурится Майк.       — Нет, вовсе нет! — встревоженно ахает Крисси.       — Я уже говорил, что это тоже мимо. Если бы мы хотели тебя разыграть, то сделали бы это при свидетелях на какой-нибудь сумасшедшей вечеринке на бульваре Сансет, чтобы это дерьмо обязательно попало на столы главных редакторов и наши менеджеры стрясли с этих хуесосов славное количество нулей, — Эдди падает в кресло, закидывая ноги на подлокотник. — Больше никаких мыслей?       — Вроде?.. Вообще-то, в целом, всё звучит не… так уж плохо. Я получал и более странные предложения.       — Значит, ты согласен, Майк? — робко спрашивает Крисси.       — Я… кхм, не знаю, как понять, согласен я или нет. То есть, это всё крайне круто, и я был бы дураком, если бы не воспользовался шансом, я имею в виду, вы двое буквально одни из самых привлекательных людей, что я встречал за всю жизнь, — они улыбаются — Эдди вежливо, а Крисси доброжелательно, — но я по-прежнему в шоке.       — Ну, боюсь, у тебя есть только один способ разобраться, — глубокомысленно тянет Эдди и поворачивается на бок, устраивая голову на подлокотнике. — Поцелуй её.       — Что? — вздёргивает брови Майк. — Типа, сейчас?       — Да.       — И ты будешь смотреть?       — Может да, может, присоединюсь. В зависимости от того, как хорошо ты справишься, — беззаботно отзывается Эдди, опять — словно ничего более нормального в мире, чем их нынешний разговор, не существует. — Если ей понравится, ты остаёшься, а если нет — я тебя убью. Шутка! Тогда я закажу тебе такси и отложим обсуждение фита до следующих выходных.       — Эдди, ты уверен? — натянуто уточняет Крисси.       — Пока уверена ты, принцесса, — отвечает Эдди с неподдельной серьёзностью.       Крисси смятенно смотрит на Майка. Тот отвечает улыбкой, отражающей её волнение.       — Майк, а ты когда-нибудь… участвовал, ну, в групповом сексе?       — Да. С парнями, девушками, со всеми, так что, я, м-м, знаю, что делать.       — И… как оно было? Тебе понравилось?       Майк нервно облизывает губы. На самом деле, он мало что помнил о тех нескольких случаях — это были чужие ему люди и подсластитель в виде бессознательной пустоты кокаина. Утром он просыпался с пропастью вместо воспоминаний о прошедшей ночи, но ниже пояса приятно тянуло, так что Майк сходился с собой на выводе, что ночь прошла неплохо.       — Да, вполне. Вдвое больше, знаешь, внимания к тебе, удовольствия, и всё такое… Потом хочется повторить, потому что ощущения… не те, что с одним человеком.       Крисси, по видимости, приободрил его ответ. Она пододвигается ближе и кладёт тёплые ладони ему на плечи. Спускается ими вниз, оглаживая бицепсы, локти, вплетает пальцы в укрытые кожаными перчатками ладони. Майк вязко глотает слюну.       — А у меня это в первый раз. Чувствую себя странной…       — Все лучшие люди мира странные, — говорит он, аккуратно сжимая её руки. Она заботливо улыбается и осторожно, будто боясь оттолкнуть, льнёт к нему, опуская фруктовое дыхание на губы. Синие глаза смотрят близко, настолько, что Майк чувствует щекотку её длинных пушистых ресниц; два холодно сверкающих волшебных зеркала, в отражении которых он видит собственное млеющее лицо, и проваливается в них.       — Давно хотела сказать… У тебя прелестные веснушки, Майк. И очень красивые глаза… — Крисси щекочет кончиком носа его скулу, и это легчайшее прикосновение стреляет в позвонки силой тысячи вольт. — «В её взгляде вспыхивает пламя; их взор прозрачен как роса, он мягок и полон чувств; эти глаза улыбаются; они выразительны; впечатление за впечатлением отражается в их глубине; они насмешливы…»       — «Джейн Эйр», — улыбается Майк. — А рот любит смеяться, он готов высказать всё, что подсказывает ум; но он будет молчать о том, что испытывает сердце.       Крисси возвращает улыбку и целует его, перемещая укутанные в плотную чёрную кожу ладони себе на талию.       Её губы такие, как он и думал — идеально тёплые, идеально мягкие, идеально подходят его рту. Плывут жженым сахаром на язык, подбородок и шею; это так нежно-нежно-нежно, невыносимо нежно, этому хочется отдаться без остатка, потому что попробовав раз, существовать дальше без этого чувства не имеет смысла. Майк нетерпеливо подныривает вниз и ловит её губы обратно вместе с дыханием, краем уха слыша, как скрипнуло кресло, где находился Эдди.       Он смотрит на них. Майк не видит, но чувствует кожей, ощущает, как правую половину лица, плечи, пальцы обжигает пара тёмно-карих угольков. Ему бы оттолкнуть Крисси, забыть о той нежности, что ему не принадлежит; вместо этого напористо подаётся вперёд, углубляя поцелуй с вызовом, со злым натиском, тяжелеет и горит внизу живота, и сам не замечает, как с коротким удивлённым писком Крисси падает под его силой на спину и инстинктивно разводит ноги, закидывая одну на пояс его джинс.       Он старается быть хорошим человеком, он правда старается; он не нюхает, не глотает и не колется, он даже планирует записаться в спортзал, возможно, извинится перед Уиллом следующим утром, единственной нежностью, что принадлежала ему. Но сейчас Майку не хочется вспоминать о том, как ведут себя хорошие люди. Это всё — его индульгенция, маленький подарок за первые старания. Сейчас он кусает губы Крисси Мансон, вылизывает её язык и чувствительное нёбо, руками в кожаных перчатках тискает её оголившиеся из-под задравшегося платья бёдра, аккуратно царапая бархатную ногу ногтями с чёрным облупившимся лаком, — и с немного мстительным, вызывающим нетерпением ждёт, когда её муж заменит сверлящий его опухший рот взгляд своими собственными губами.       Может, это поступки плохого человека. Может, хорошего. Вероятно, хорошее, плохое, чёрное и белое, умеет великолепно сочетаться между собой.       — О Боже, — вдыхает Крисси, когда Майк отстраняется, чтобы убрать назад длинные чёрные локоны и тоже подышать.       — Как ты, солнышко? — впервые за вечность их поцелуя подаёт голос Эдди. По его тону нельзя сказать, зол он или расстроен, но Майком угадывается сквозящая в голосе хрипотца. Это он ни с чем не спутает.       Крисси не отвечает. Опершись на локти, она полулежит на диване, тяжело дыша и глядя маслянистыми разводами глаз на Майка будто впервые. А потом её взгляд сверкает решимостью, и она вскакивает на ноги, небрежно поправив бретельку, и протягивает руку сперва Майку (он без раздумий заключает её ладонь в своей), затем, вторую, — Эдди.       — Думаю, стоит устроить гостю небольшую экскурсию по дому, начав с новой гостевой спальни. Поможешь мне, милый?       Вместо ответа по бледному лицу растекается дьявольская ухмылка и опускается раболепным поцелуем на тыльную сторону её руки.       Итак, это происходит. На самом деле, блин, происходит. Крисси приводит их в комнату — светлые морские оттенки, шкафы и тумбы из белого дерева и роскошная большая кровать — где Эдди без предупреждения целует его, лёгким рывком руки придвинув к себе. И это происходит — силой тысячи ядерных боеголовок, пущенных в его голову, грудь и живот. Если коснуться губ Крисси казалось раем, то целоваться с Эдди (Эдди, блять, с Эдди, Майк готов заорать во всё горло от осознания этого факта) — вкус адского костра и добровольное погружение в дьявольский котёл. Он целуется нетерпеливо, свирепо, слизывая и скусывая остатки помады Крисси с губ Майка, и тот бы почувствовал себя лишним, не наблюдай она за ними с всепоглощающим во взгляде интересом. Эдди, приоткрыв глаза, смотрит на неё в ответ, ухмыляется в поцелуй и старательно вминается в губы Майка, не позволяя ни говорить, ни толком дышать.       Крисси не врала — она не собиралась ревновать или устраивать какое-то глупое соревнование за внимание мужа. Это просто бессмысленно, потому что всё происходящее — представление для услады её любопытных глаз. Целиком и полностью, от кончиков волос и до подошв тяжёлых ботинок с цепями, принадлежит ей и создано только для неё.       Пусть так. Майк более чем готов её порадовать. В конце концов, радовать людские глаза хорошим шоу — его прямая обязанность.       Не прерывая поцелуй, он снимает перчатки (воображение живо рисует их на голой коже обоих супругов, но вряд ли это пройдёт безболезненно, когда дело дойдёт до ласк между ног) и бросает их на пол; мозолистые ладони ложатся на шею Эдди, ощупывают пульсирующую жилку, тугие мышцы, крошечные морщинки, родинки и царапины, оставляют новые, умело и точно находя все чувствительные зоны. Ему хочется выжечь на нём следы, что-то, что будет служить ему доказательством реальности происходящего. Что-то, что передаст всё его восхищение им лучше любого комплимента и фанатского письма.       — Пытаешься произвести на неё впечатление, красавчик? — мурлычет Эдди, сыто облизывая зацелованные губы и послушно подставляя под его язык шею. Крисси смотрит на них очень сосредоточенно, шумно сглатывая слюну.       — Не только на неё.       — Как мило.       — А ещё это проще, чем я думал, — он возобновляет поцелуй, вжимая руки в широкие плечи.       — Тут ты прав… она… так даже на новую модель пишущей машинки слюнки не пускает. Крисси, очнись, ты с нами? — насмешливо машет рукой Эдди у неё перед лицом. Крисси вздрагивает и сонно моргает; её загипнотизированный движениями их губ взгляд слабо проясняется.       — Да, прости, я просто… Это действительно… зрелище.       — Соответствует твоим ожиданиям?       — В-вроде бы.       Он мягко посмеивается над её удивлением, а Майк спрашивает:       — Тебя это сильно возбуждает?       — Что?.. Наверное, да, то есть… не знаю… Я никогда… — силится сказать Крисси, но мыслями находится там, куда проник сейчас язык Майка.       — О, как по мне, ты знаешь, — нехотя прервав поцелуй, шепчет ей Эдди. — Ты прекрасно знаешь, родная, и знаешь это дольше, чем Уилер провёл в этом доме. Подойди. Ближе.       Она испуганно выдыхает, но слушается; Майк ниже него, но всего на пару дюймов, и их высокие тени почти полностью укрывают Крисси, когда она прижимается грудью к боку мужа. Эдди стекает по ней мутным взглядом, подмечая глубокое дыхание, приоткрытые влажные губы, блики бездонных зрачков, жадно следившие за их поцелуем. С ленивой улыбкой проводит кончиками пальцев по её обнажённому бедру, отчего её вздохи замедляются и тяжелеют, и быстро проскальзывает рукой под тонкий шифон платья.       Крисси испускает слабый стон и замирает. Майк сглатывает, прекрасно слыша наработанным музыкой слухом шорох белья и последовавший за ним влажный звук соприкоснувшихся с вагиной пальцев. И, кажется, даже улавливает сбитый стук криссиного сердцебиения.       — Как я и думал — не успел притронуться к тебе, а ты уже насквозь влажная, — тянет Эдди довольным голосом, от глубокого рокота которого у Майка немного кружится голова; тот вплывает в голову и оседает дурманистым новокаиновым туманом на стенках черепа.       Крисси тихо мычит и расставляет колени шире, — раскрасневшаяся, скользкая и восхитительно податливая, точно тающая карамель. Кривоватые передние зубки терзают нижнюю губу, скусывая матовую корочку помады; в зрачках колеблется мерцание комнатного света напополам с невыразимой мольбой. Она оказывается очень восприимчивой к ласкам; Майк задаётся вопросом, зависит ли это от её любви к мужу или она сама по себе чувственная любовница — с каждым, кому посчастливится разделить с ней ночь.       Комната — светлая и просторная, но воздух вокруг — плотный и наэлектризованный купол, его так мало, что грудь сдавливает и саднит изнутри; пахнет сладкими духами и металлическими кольцами, горечью марихуаны и дублёной кожей, пахнет ими тремя по-разному и одинаково — великолепно. Он смотрит на край рукава косухи Эдди, исчезнувший под розовым подолом, смотрит на то, как качается маятником в такт движениям его пальцев цепочка на заклёпке — ритмично, неторопливо, отлично зная, что и как делать. Запах её возбуждения обволакивает его, словно насекомое феромонами прекрасного, но хищного цветка, которым воспротивиться невозможно — только покорно позволить убить себя.       Она вздыхает с надрывом, чаще и нетерпеливее.       — Эдди… — всхлипывает Крисси, прикрыв глаза. Её бедра раздвигаются ещё немного и она вздрагивает в ответ на очередное движение пальцев внутри себя. — Эдди, я… Милый, пожалуйста…       — Боже, с ума сойти как здесь мокро, — низко тянет Эдди и закусывает издевательскую ухмылку — смотрит туда же, куда прикован, как заколдованный, взгляд Майка; толком ничего не видно — подол платья и рукав Эдди сокрыли всё самое интересное — но именно эта эфемерная интрига, тончайшая занавесь, скрывающая очевидное, заводит больше всего. — Я не чувствовал подобного даже во время нашего отпуска на Канкуне, а тогда мы почти неделю не вылезали из постели. Ты так намокаешь просто глядя на нас, солнышко? Тебе достаточно всего одного поцелуя, чтобы стечь мне на пальцы?       Вместо ответа на любой из этих вопросов Крисси откидывает голову назад и издаёт такой эротичный высокий стон, что у Майка спирает дыхание. Эдди на это улыбается ещё шире, гордо и знающе; рука между ног жены ненадолго замирает, а потом продвигается чуть дальше и Крисси удивлённо вскрикивает сквозь стиснутые губы, насаживаясь на его пальцы. На вспотевшем розовом лице читается лёгкий, счастливый шок.       — Ответь мне, Крисси.       — Я… Да, я…       — Что? Не могу расслышать тебя, принцесса. Попробуй погромче. Я знаю, что ты умеешь быть громкой, — Майк смотрит, как его рука сдвигается чуть назад — пальцы внутри Крисси прижимаются к передней стенке, отчего её бëдра сводит дрожью, а глаза истомно закатываются под густые ресницы. — Как давно ты держала эту сцену в своей милой голове? Представляла наши поцелуи, как целуешься с ним, как он целует меня? М-м? Мечтала увидеть на мне его красивый рот?       — Мне нравятся твои губы, — выдавливает Крисси, словно признаваясь в преступлении, стоит очень шатко, но держится, сжимая края платья в кулаках до белых костяшек. — Мне всегда нравится смотреть… на тебя… к-когда ты… О, не останавливайся… тесь. Прошу, прошу, не останавливайтесь, — молит она то ли его пальцы, то ли его и Майка, то ли всё вместе, и вскидывает на них мерцающие желанием глаза. И — Майк затаив вдох видит — зажимает бёдрами руку Эдди крепче, требовательнее, ближе.       — Майк, как видишь, леди требует поцелуй, — Крисси изнеженно стонет и ëжится — пальцы внутри неё подгибаются, вновь давя на переднюю стенку. — А мой супружеский долг — никогда не разочаровывать её, — нараспев заканчивает Эдди и притягивает его свободной рукой за затылок в поцелуй.       Майк уверенно перехватывает инициативу, трепетно касается языка и нëба, стараясь понравиться, подстроить и подстроиться. Эдди низко стонет в его губы, сминая волосы на затылке в кулаке; чёрные вьющиеся пряди цепляются за массивные острые кольца и колко тянут кожу головы, но Майк не пытается вырваться из хватки. Его собственные ладони ложатся на широкую шею и в отместку царапают затылок под тёмно-каштановой копной.       Крисси не двигается, не пытается прикоснуться к ним и ничего не говорит. Она просто стоит, качаясь, как колосок на сквозняке, подрагивая от прикосновений между ног и постанывая, и следит за их поцелуем огромными затуманенными глазами. Эдди умело синхронизирует движения, не обделяя вниманием ни Майка, ни жену: губы податливо раскрываются навстречу, язык скользит по его языку, пальцы внутри влагалища прицельно ведут её к оргазму. Майк скорее чувствует, чем слышит учащённое дыхание с её стороны, а чуть погодя Крисси жмурится, опустив голову, как-то вся разом уменьшается и сжимается, и с еë красиво очерченного рта лопнувшей струной срывается громкий стон облегчения. Её ослабевшие от оргазма колени подгибаются, и Майк, оторвавшись от губ Эдди, галантно придерживает её за руку, не позволяя упасть.       Эдди в последний раз проводит пальцами по ней, собирая густую смазку, после чего выпускает ладонь из-под юбки; шлейф её возбуждения тянется за его рукой, тёплый и пряный. Он быстро целует Майка, звонко присасывая нижнюю губу, и настойчиво надавливает на неё липкими пальцами; Майк охотно вбирает их в рот.       На вкус Крисси Мансон, талантливая драматург и жена его кумира, боже правый, такая же, как и на запах, — воздушная, изумительно тëплая и ласкающая рецепторы ненавязчивым солоноватым привкусом. Он моментально загорается желанием опуститься на колени и уткнуться туда, где только что были эти пальцы, ощутить во рту ещё больше её сногсшибательной нежности. У него были разные девушки: грубые, скромные, опытные и не очень, внешне непримечательные и обескураживающе красивые, но ни одной из них Майк не хотел посвятить часы безостановочных благоговейных ласк, будто фанатик алтарю любимого Бога. Никому из них, даже Джейн, которая была его первой любовью и которой в начале карьеры он посвятил целый альбом — Майку не хотелось поклоняться.       Это не было любовью, нет. Майк любил только одного человека; того, кому причинил больше всего боли. Та история не имела ничего общего с чувством успокоения, которое он испытывал к Крисси. Ему давно не было так расслабленно без вмешательства наркотиков, алкоголя или любого другого яда, которыми он снимал боль. Наверное, нечто подобное испытывают люди, вышедшие из церковной исповедальни. Облегчение. И как всякий вкусивший хотя бы раз спасительного анестетика, он загорается желанием взять ещё.       — Хорошо. Умница. Бери её глубоко, прямо так, — наставляет Эдди, двигая пальцами в его рту, забираясь в горло, оглаживает инстинктивно сжавшиеся стенки, проверяя их на податливость и вместительность. Майк дочиста вылизывает его пальцы, даже пробегается языком по кольцам; контраст горького металла с солоноватым вкусом на пальцах уходит жаркой тяжестью под бляшку ремня.       Крисси немного отходит от стремительного, но сильного оргазма, и тянется к мужу. Оставляет мелкие нежные поцелуи по изгибу его челюсти, в уголке губ, — крохотном соприкосновении, полным признательности и любви, и Майк соврёт, если скажет, что при взгляде на них в нём не проснулась уже ставшая привычкой, незаживающей язвой под рёбрами, — тоска.       Ему приходится нагло прижаться ртом к шее Эдди, чтобы его дрожащий под губами стон выбил из головы все мысли об Уилле.       — Не спеши, Майк, — посмеивается Крисси, — его на всех хватит.       — Стараюсь успеть схватить лучшее первым. Привычка с детства.       — Боюсь, здесь я тебя опередила, — она игриво шевелит пальцами в воздухе; обручальное кольцо ярко бликует на свету.       — Если планируете подраться за меня, запаситесь бассейном с грязью, я понаблюдаю за этим с места в первом ряду, — довольно улыбается Эдди.       — Вижу, сегодняшний вечер сотворит нечто страшное с твоим и так непомерным эго.       — Это нормально, с моим тоже. Думаю, завтра с утра поеду к мастеру и въебу на всю ногу татуировку с подробным пересказом этого дня, — встревает Майк.       Крисси прикрывает ладонью широкую улыбку, звонко хихикая, а Эдди лишь снисходительно фыркает:       — Только не вздумай сесть под впечатлением за трёхтомный мемуарник, парень. Это невыносимое задротство, даже для меня.       — Эй, я пишу мемуары, — дуется Крисси.       — Это такое невыносимое задротство, если это не мемуары моей жены.       Она цыкает языком и обращается к Майку, плавно стягивая с плеч бретельки:       — Будь готов — он постоянно шутит во время прелюдии. Смешит до слёз и не дает сосредоточиться на сексе. Это ужасно нелепо. Я ненавижу это.       — Обожаю трахать тебя, пока ты смеëшься, — парирует Эдди и, не отводя от неё глаз, расстёгивает ремень.       Крисси роняет платье к ногам — шифон розовым облаком опускается на пол. Что-то в ней вдруг меняется, незримо, но ощутимо: уходит неуверенность из глаз и жестов, губы растягиваются в лукавой, опасной усмешке. Она аккуратно переступает через горку ткани, встряхивает позолотой волос и смело берёт обоих мужчин за руки.       — Пойдёмте.       Обнажённой Крисси оказывается ещё прекраснее: изящная линия спины стекает под резинку простого белого белья, прикрывающего небольшие круглые ягодицы и ниже, до гладко блестящих бёдер и румяных коленок; по плечам струятся тяжёлые светлые локоны, прикрывая небольшие груди, увенчанные ярко-розовыми точками сосков. На плоском животе Майк замечает россыпь родинок и крошечную буковку «Е», кокетливо припрятанную в середине красного сердечка.       Прикоснуться к ней кажется кощунством; Майк почти согласен не делать этого, получая удовольствие от одного лишь созерцания её фигуры.       — Ты очень, очень красивая женщина, Крисси. Невероятная.       — Спасибо, сладкий, — Крисси поворачивает к нему ласковую улыбку. — Ты тоже ничего.       — А у меня просто сумасшедший стояк на вас обоих.       — Эдди!       — Что? По моему, замечательный исчерпывающий комплимент.       Они заходят с бока кровати и Крисси разворачивается к Майку, обнимает, прижимаясь мягкой грудью к груди. Целоваться с ней похоже на медленный спуск в пенную ванну, на постепенное погружение в сон во время летнего дождя. Её язык скользит по нему в быстром дразнящем движении, потом она что-то шепчет — не ему, но Майк не слышит что именно из-за бегущего в ушах шума крови, — и крупные мозолистые ладони опускаются на его талию, под тонкий хлопок майки. Находят бляшку, оглаживают. Без колебаний выдёргивают из петли конец ремня.       Эдди позволяет опереться о себя, крепко держа руки на поясе — Майк льнёт к обоим, путаясь в холоде кожаной куртки Эдди и гибких волнах тепла Крисси; стоять между ними — всё равно что принимать контрастный душ, лежать на морозе во время тяжёлой лихорадки, мешать виски со льдом, жить и умирать одновременно. Он перехватывает инициативу в поцелуе с ней; знает, когда стать настойчивым, а когда нежно обхватить её губы; где прикусить, а где спешно провести кончиком языка, вынуждая молить о большем. Это ничем не отличается от игры на гитаре — в какой-то момент уже на чистом рефлексе знаешь, как перебирать аккорды и получить идеальный звук. И он уверен, что Крисси понравится целоваться с ним, как уверен в естественном ходе жизни — но всё равно не может сдержать радостной дрожи, услыхав её тонкий поощрительный вздох.       Эдди расстëгивает ему ширинку и, судя по звуку, плюёт себе на ладонь. Крисси пробирается руками в чёрные кудри, пропускает между пальцев, оттягивает; Майк стонет и тоже опускает на неё ладони — они у него узкие, длинные, с паучьи тонкими пальцами, по признаниям групис, идеально подходящими для секса. Майк, однако, не спешит опустить их в бельё Крис, хотя и очень хочет; оглаживает её бархатные плечи, тонкую шею, притягивает за налитые алым теплом щеки глубже в поцелуй; скользит вновь вниз, к ключицам, слегка обводя плавные изгибы (кожа Крисси тут же покрывается мурашками) кончиками ногтей. Наконец, кладёт их на маленькие бледные груди и сжимает, медленно и осторожно, боясь оттолкнуть грубостью своих натруженных музыкальными инструментами рук — она кажется такой тонкой и хрупкой под его пальцами, словно слеплена из нежнейшего теста, — но Крисси ничуть не смущаясь подставляется под его ладони ближе, крадя с губ эхо собственного довольного стона. Её не пугают шероховатости и мозоли — вероятно, она давно успела привыкнуть к подобным прикосновениями. И до дрожи обожала их.       Те же шершавые прикосновения, правда, не его собственные, перемещаются на Майка, прямо под резинку белья.       — Воу, а тебе есть, что нам предложить, — Эдди прячет довольную улыбку в чёрных волосах на его затылке, проводя смоченной рукой от мошонки до основания, крупно обхватывает ствол и тем же аккуратным движением идёт до сочащейся предэякулятом ярко-красной головки. Майк выпускает на губы Крисси хнычущий стон и ненадолго растворяется в чужой руке — у него встало ещё когда Эдди заикнулся о сексе втроём, и всё то короткое время их прелюдии эрекция только твердела, требуя разрядки. Получить даже это слабое облегчение кажется Майку высшим благословением, а мысль, кому эта шершавая рука принадлежит, отдаётся дополнительной, почти шокирующей организм волной блаженства.       Майк думает, что он позорно кончит через какие-то жалкие пару минут, потому что под руками голая грудь Кристины Мансон, во рту её нежный язык, а в трусах его член гладит ладонь её мужа, Эдди, фронтмена Corroded Coffin, одного из самых крутых музыкантов последних лет. Майк думает, что всё это ему снится под особенно диким приходом. Майк думает, что Макс убьёт его нахер за очередной рецидив. Думает, что пуритане, осуждавшие его на протяжении всей карьеры, оказались, блин, правы — Господь всё-таки есть, и своим сегодняшним фаворитом он по какому-то счастливому совпадению избрал Майка.       — Котёнок, ты в порядке? — прерывает поцелуй Крисси, обняв руками его щёки и обеспокоенно вглядываясь в лицо своими сверкающими, как волшебные минералы, глазами.       — Да, я… Я просто… О, блять, — он срывается на всхлип, чуть согнувшись под рывком чужой руки. — Это охуительно.       — Лучше, чем охуительно, — сипло выдавливает Эдди. Он плотно прилегает рукой к члену, но не торопится — всякий раз, стоит тугому кольцу пальцев оказаться в дюйме от головки, там, где Майк хотел бы ощутить его руку больше всего, Эдди ослабляет хватку и уводит ладонь вниз. Майк чувствует себя ледышкой, которую то и дело подносят в опасную близость к пламени свечи и никак не дадут растаять — лишь томительно оплывать по краям, сочась свежей талой водой.       — Нравится, как он тебя трогает? — выдыхает Крисси куда-то под подбородок.— Он делает это именно так, как ты любишь, сладкий? Может быть, это лучше сделать мне? Или нам обоим? — её бежевые ноготки дразнят линии впалого живота Майка, ползут вниз, ненадолго встретившись с кожаным рукавом. Каким-то образом Эдди чувствует её через ткань и глухо стонет в волосы Майка — с таким удовольствием, будто Крисси тоже забралась руками в его штаны. То, насколько обезоруживает его, высокого и грозного музыканта, даже этот совершенно призрачный намёк на близость Крисси, Майка не удивляет — у него самого подгибаются колени от одного только её вида.       Майк занимает её губы новым поцелуем, перерастающим из нежного в напористый, дышит в её рот тяжело и громко, довольно морщась от прикосновений Эдди; звуки поцелуев и влажного скольжения пальцев по члену кажутся неприлично громкими, словно распространяются по помещению из огромных клубных бумбоксов. Эдди прижимает его к себе теснее, чтобы потереться сзади. Его эрекция отчётлива даже через плотные брюки, и у Майка перехватывает дух от того, насколько крупной она кажется на ощупь.       Когда до оргазма остаются считанные минуты, Эдди вдруг вынимает мокрую руку из его трусов, отчего Майк протестующе стонет в губы Крисси и инстинктивно подаётся назад. Хочется моментально вернуть руки за пояс джинс, уже не столь важно, чьи — Эдди, Крисси, да даже самостоятельно довести себя до оргазма кажется теперь отличной затеей. Дыхание становится до боли густым и раскалённым; в идущую кругом голову прорываются фантазии, сколько всего можно сделать втроём. Он может продолжить целовать Крисси и довести её и Эдди до оргазма руками. Он может встать перед Эдди на колени, пока она будет смотреть и ласкать себя, а затем дать ей прикоснуться к его члену мокрыми от её смазки пальцами. Он может трахнуть её на кровати, закинув её стройные шелковистые ноги себе на плечи, пока его самого будут брать сзади этим твёрдым членом, что вжимается в задний карман его джинс. Они могут потратить друг на друга часы, дни, блять, недели, ему плевать, хоть пока солнце не погаснет. Майк на полном серьёзе готов к этому; готов никогда и ни за что, даже под страхом смерти, не просыпаться от этого бэдтрипа и отведённую вселенной вечность провести в застенках гостевой комнаты Мансонов, оплетëнный руками её хозяев.       — Ты так хорошо целуешься, Майк, — хвалит Крисси; её тихий колдовской голос туманом оплетает тело. — Честное слово, милый, наш первый поцелуй попадает в пятёрку лучших поцелуев, что у меня когда-либо были…       — А остальные четыре? — доносится за спиной смеющийся голос Эдди. Майк слышит скрежет отъезжающего ящика, затем шуршание и мягкий стук упаковки и тюбика о деревянную поверхность.       — Остальные четыре были с тобой, — успокаивает его Крисси и незаметно подмигивает Майку. Он хитро усмехается и втягивает её за талию в очередной поцелуй.       Крисси, не отрывая губ, тащит его к кровати и мир переворачивается, когда её маленькое тело грациозно выгибается под ним на простынях и оплетает пояс изящными ногами. Майк ненадолго отрывается от неё, чтобы стянуть через голову футболку, упирается в мягкую постель согнутыми руками, заключая Крисси в клетку из своего субтильного тела; опускает губы к нежной шее, целует, облизывает («без следов», доносится её тихая просьба), скользит ниже, находит кончиком языка розовый сосок и обхватывает его губами. Крисси ахает и стискивает его ногами — весьма сильно для такой крохи, но это неудивительно: в школе она занималась чирлидингом и до сих пор время от времени упражняется в домашнем зале для аэробики. И даже так она мягкая абсолютно везде, благоухающая и сливочная вся, как настоящее высокосортное угощение: её шея, грудь, живот; хочется целовать её тело часами, превозмогая саднящую боль в губах и усталость, пробуя каждый дюйм её воздушной сладости. Он совсем забывается в её сахарном теле и бездумно ведёт языком вниз к белью, на автомате закидывая её ноги себе на плечи, как вдруг волосы на затылке грубо собирают в кулак и тянут назад.       — Э-э, нет, красавчик, вот так тебе сюда нельзя, — напряжённо говорит Эдди, выпихивая его из-под её коленей.       — Но… Ты же сам говорил, что всё в порядке, если я… Пока ты с нами… — неуверенно бормочет Майк. Внимание в момент слетает на кольца Эдди — массивные, острые, на вкус железные, как кровь. Вылизывать их было здорово, а вот получить такими в зубы — явно нет.       — Я помню и не беру слова назад. Но здесь, — он отталкивает Майка и тот с разочарованным стоном падает рядом с совершенно сбитой с толку Крисси, — я проведу единственную, но непреодолимую черту — касаться её киски ртом имею право только я. Непреложный закон, одиннадцатая заповедь и слово Божье, если тебе угодно. Это слишком хорошо, чтобы делиться этим даже с такой прелестью, как ты, Уилер, уж прости.       — О Господи, — тонко вздыхает Крисси, не то позабавленная, не то возбуждённая его речью. — А моё мнение тебя не интересует?       — Боюсь, я готов буквально сражаться за это право, даже с тобой, Крисси. У меня пожизненная монополия на времяпрепровождение головой между этих божественных ножек, — тепло говорит Эдди, гладя её колени. — Я бескомпромиссно прописался здесь в одиночку в тот самый момент, когда ты сказала «да» перед священником. Клянусь, он оставил это в нашей свадебной клятве. Мелким шрифтом.       — Замолчи немедленно! — хихикает она и пихает его ногой в живот. — Ты смущаешь меня и Майка.       — Напротив, я работаю на предотвращение любых неловких ситуаций. Мы же поняли друг друга, красавчик?       — Э-эм, да, ладно, — Майк пожимает плечами, немного растерянный, но спорить не рискует — несмотря на заводную улыбку, звучит Эдди угрожающе. — Тогда мне придётся чем-нибудь заменить её.       — Ну, я весь во внимании. Например?       — Например, твоим членом. У меня в горле. Пока она будет сидеть у тебя на лице, лицом ко мне. И смотреть на то, как я тебе отсасываю, — невозмутимо поясняет Майк, будто пересказывая нехитрый сюжет книги.       В комнате почти на минуту воцаряется тишина. Крисси с приоткрытым ртом и круглыми горящими глазами смотрит на него, Эдди с таким же возбуждëнно-изумлённым выражением мнётся у края постели, стискивая её колени, а потом обращается к жене:       — Чтоб меня… Эм, хорошо, возможно ты была права, Крис, эти новички действительно кое в чëм разбираются, — и бодро взбирается на постель, накрывая ухмыляющийся рот Майка глубоким поцелуем.       Крисси торопливо подтягивается к ним, тонкими пальчиками, невесомыми лапками бабочки, убирает назад густые волосы супруга, открывая уши, захватывает мочку правого губами, взбегает лёгкими поцелуями по челюсти и на мощную шею. Она юркая, участливая и непреклонная; избавляет Эдди от брюк, украшений (кроме двух колец — на среднем и безымянном, разумеется), помогает Майку выпутаться из узких джинс, умиленно хихикая, когда он с громкой руганью застревает в штанине (Эдди буквально срывает несчастную джинсу, а на резкий треск ткани и ойканье Майка нетерпеливо бросает «я подарю тебе свои, те, в которых выступал на шведском фесте в 93-м», отчего Уилер начинает бесконтрольно улыбаться, как полоумный) и небрежно откидывает последний элемент одежды — белые трусики, после чего невинно улыбается мужу и тянется к нему лицом. Эдди тут же оставляет Майка и нетерпеливо ползёт к ней, жадно бегая взглядом по голому телу; он как мультяшный персонаж, тасманский дьявол — смазанные полосы красок и кипучая беспрерывная энергия, питающаяся вниманием окружающих и одновременно жаждущая отдать всего себя ей, её телу, её мутному взгляду и призывно раскрытым губам, но в последний момент, когда до губ Крисси остаётся совсем жалкое расстояние в рывок, она выставляет вперёд указательный палец и вежливо, с ноткой капризности, просит:       — Родной, на комоде, в шкатулке для украшений, лежит кассета. Поставишь её?       Эдди слабо сфокусированным взглядом взирает на неё и хмурит лоб:       — Что ещё за кассета?       — С музыкой, Эдди. Микстейп.       — Ты подготовила микстейп для секса втроём? — протягивает Майк и по обомлевшему виду Эдди понимает, что тот хотел спросить то же самое.       Крисси заправляет за ухо прядь, многозначительно улыбаясь.       — Я… люблю детально прорабатывать атмосферу действия. Одно из главных правил драматургии.       — О, так значит, всё, что происходит сейчас — это очередная постановка по твоему сценарию? Где все послушно пляшут под твою указку, как те несчастные ребята из новой театральной труппы? — сдавленным хрипом спрашивает Эдди и целует её колено. — Бог знает, как сильно я хочу оттрахать тебя сегодня.       — Включи музыку, милый, — терпеливо повторяет Крисси. — Я так старалась, целый день в музыкальном магазине провела, подбирая правильные пе… Ой!       Эдди не даёт ей договорить — резко бросается вперёд и широко облизывает уязвимо открытую грудь, вырвав из Крисси изумлëнный писк. После вскакивает с кровати и со словами «Лучше бы там не быть грёбаному Билли Джоэлу» уносится к маленькому магнитофону у комода; Крисси провожает его мельтешащую полуголую фигуру полным желания взглядом. Щелчок магнитофона возвещает о том, что Эдди нашёл её микстейп, и Майк удивляется, когда вместо ожидаемой романтической трели в духе Мэрайи Кэри по комнате разносится грохочущее эхо гитар Iron Maiden.       Хотя, это же Крисси. С ней пора забыть о несоответствиях обложки с содержимым.       — «From here to eternity»? — улыбается Эдди, оглядываясь на неё. — Родная, это выглядит как признание в любви, и я тоже люблю тебя, но — ты же в курсе, о чём эта песня?       — О девчонке, которая сбежала на мотоцикле с Дьяволом, — кивает Крисси. — Звучит очень знакомо.       Эдди хохочет и весело говорит Майку:       — И это меня люди называют исчадьем ада? Они просто не знакомы с ней.       — Что-то не так? — хмурится Крисси, в непонимании переводя взгляд с одного на другого.       — Это часть саги о проститутке Шарлотте, которую Дьявол везёт в свою обитель, но они разбиваются по дороге и она умирает, — объясняет Майк, старательно давя улыбку. — «Fear of the dark», отличный вышел альбом.       — Но с «Piece of mind» не сравнится, — непременно возражает Эдди.       — Конечно, — охотно соглашается Майк. — Настоящая классика никогда не умрёт. Я во время работы над дебютником сутками крутил его и «The Number of the Beast», и, типа, больше ничего, пытаясь понять, как у них выходили эти двойные соло…       — Блять, а помнишь, когда они в 86-м давали концерт, Брюс вступил во второй куплет в…       — Мальчишки, — тихо фыркает Крисси и подкрадывается на четвереньках к Майку, оборвав и его заливистую болтовню о музыке, и забывшегося Эдди, возвращая их внимание на себя; перекидывает через вытянутое бледное туловище ногу, садясь голой промежностью на живот, и пальцы Майка немедля впиваются в её упругие ноги.       — Мне эта песня показалась очень сексуальной, — Крисси кокетливо оглядывается из-за плеча на внимательно следящего за ними Эдди, но говорить продолжает, обращаясь к Майку: — Что может быть романтичнее побега с любимым навстречу опасной неизвестности, не так ли, сладкий? Бедняжке просто не повезло, что рядом была всего одна пара мужских рук, чтобы спасти её от гибели. С другой стороны, иногда… — она наклоняется к его лицу, топя на губах горячий фантом своего дыхания, — маленькая смерть лучше самой долгой жизни.       Как у этой женщины получалось сочетать в себе ангельскую наивность с адской сексапильностью? И при этом оставаться такой грациозно лёгкой, будто струящаяся меж пальцами атласная лента. Майку хочется обвить ею себя, связать свои запястья гладкостью её пальцев, перевязать те вокруг шеи подобно удавке, чтобы остаток ночи находился на тонкой грани между реальностью и опиумом её сладкого атласа. Что вообще способно сравниться сейчас с подобным очарованием? Что может превзойти её?       Только шершавый кожаный рукав, когда Эдди быстро взбирается к ним на постель, заходит за голову Майка и нависает над ним, захватив в грубый рычащий поцелуй рот.       Его суховатые волосы щекочут лоб, растущая щетина царапает подбородок и губы, точно сотни маленьких тёплых иголочек на акупунктуре. Оба — как глоток виски под закуску из сливочного торта, как обжигающая лава, столкнувшаяся с мягким нагретым на солнце морем; от контраста их сущностей Майку становится физически сложно дышать, хотя Эдди целуется довольно неспешно, позволяя горячему воздуху плавно стечь от губ к губам, а Крисси лишь наблюдает за ними, — он чувствует покалывание её взгляда на своей коже, — с закушенной улыбкой и блеском в глубоком лимбе зрачков, ждущих чего-то особенного. Своей очереди, смутно понимает Майк — и проводит ладонью от её колена до таза, концом длинного большого пальца дразня чувствительный изгиб внутренней стороны бедра, после чего сползает правее и ниже, пока не находит жестковатые волоски и под ними, он ухмыляется в поцелуй Эдди, — оголённый нерв её клитора, который принимается нежно массировать подушечкой пальца. Крисси тотчас вскидывает таз, опираясь руками назад, и запрокидывает голову. Стон, выпущенный ею, сливается с резким взвизгом гитарного рифа песни Iron Maiden.       Идеально. Лучше, чем идеально.       Майк заводит свободную руку за затылок Эдди и сгребает длинные волосы в кулак. Эдди несопоставимо своему суровому виду чувствительный, тихо стонет в губы Майка и углубляет поцелуй, — ему нравится, когда его тянут за волосы; Майк царапает его кожу головы короткими чёрными ногтями, и Эдди опять стонет, срываясь с низкого рыка на скулёж. Вскоре он отстраняется, окидывая неясным взглядом Крисси, которая, нехотя отведя пальцы Майка от себя, проворно сползла поцелуями по груди и к прижатому к вставшему члену поясу белья.       Уилер тут же тянется помочь ей, собрав на затылке светлые волосы, чтобы они не мешали ей взять его в рот, но Крисси мягко отстраняет его руку.       — Нет, Майк, прости, я не делаю минет. Никогда и никому, даже Эдди. Но мы можем последовать твоей идее и найти хорошее применение твоему рту, — дыхание под пупком жжёт не хуже потёков воска зажжённой свечи, и Майку уже всё равно и на минет, и что конкретно она попросит — он сделает что угодно, лишь бы её ядовитые поцелуи сирены не оставляли его кожу ни секунду этой ночи. — Тебе бы этого хотелось, правда? Я вижу, что хотелось. Давно хотелось… Твои губы невероятно красивые и страстные, так идеально подходят для поцелуев… везде…       — Почти везде, — не удерживается от напоминания Эдди, и магия момента чуть надламывается. Крис на его ребячество закатывает глаза.       — Эдди, ты действительно имел в виду эту ерунду с «монополией»?       — Каждое чёртово слово.       — М-гм-м, — задумчиво протягивает Крисси, а потом, очевидно решив, что она единственная в этом помещении по-настоящему взрослая, снисходительно пожимает плечами. — В таком случае, имей ввиду, мистер — тебе придётся стараться за двоих… возможно, не один час.       — Так себе угроза, родная. Мне напомнить о тех двух неделях в июне 93-го? — хитро улыбается Эдди. Крисси, к удивлению Майка, густо краснеет, и он не может не полюбопытствовать:       — А… что было в июне 93-го?       — Prati du'i dinē āṭa ghaṇṭā tāntrika sēksa, — низко проговаривает как заклинание Эдди. Майк непонимающе хлопает глазами. — Бенгальский язык знаешь?       — Нет?..       — Тогда подучи и сгоняй как-нибудь с дружком или подружкой в Бангладеш, в маленькое поселение неподалёку от Химачери-бич за интересными знаниями местных старейшин, а потом постарайся не забить мне автоответчик тучей благодарственных сообщений за наводку на рай на Земле, — Эдди подмигивает ему и подползает к смущённо притихшей Крисси, чтобы притянуть её обратно на Майка и зарыться губами в пунцовую шею. Последний не знает, как отреагировать на совет, и предпочитает вместо этого сосредоточиться на процессе.       Он словно наблюдает на себе живую артхаусную постановку, — картины на первый взгляд непонятной и будто слепленной из абсолютно дисгармонирующих между собой кусков, но чем тщательнее вглядываешься в детали, тем ярче раскрывается их экзотическая красота. С Эдди всё ещё не снята кожаная куртка и футболка W.A.S.P под ней; Крисси высоко стонет, открывая его припухшему рту проколотые трогательными жемчужинками мочки; Майк едва соображает под весом этой сюрреалистической картины, плавится и течёт от желания слиться с ней, став её такой же аляпистой частью, да хотя бы просто потрогать их: изумительно гладкую и повсюду нежную Крисси и неотёсанного, покрытого татуировками и волосами Эдди; обоих; сразу; везде.       Он может это сделать. Это не глюк, не сон, это происходит. Сегодня, здесь, в этой вневременной ночи, возможно всё.       — Давай, любимый, покажи Майку, сколько у тебя красивых татуировок, — полушëпотом просит Крисси, оттянув в сторону ворот кожаной куртки, пока Эдди целует её ключицы в явном стремлении добраться языком до груди.       — Пусть он… сперва… хорошо попросит.       — Какой конкретно частью тела? — с улыбкой отзывается Майк, призывно обводя кончиком языка верхний ряд зубов.       — Для начала — словами, озабоченный ты кретин, — смеётся Эдди,. — Есть идеи, Крис?       — Нет-нет, ты не понял — тебя прошу я. Раздевайся и не заставляй нас ждать, я не люблю тянуть время, ты же знаешь, — приказывает Крисси и вдруг откатывается от них обоих, лишая мужа возможности добраться губами до остальных частей своего гибкого туловища, а Майка — влажного тепла своей промежности. Эдди выругивается — «ну, это уже другое дело»; Майк делает то же самое, но мысленно — дар речи к нему пока не вернулся, и, вероятно, уже не вернётся, поскольку Эдди порывисто сбрасывает с себя куртку, футболку, и Майку во всех подробностях открывается покрытое татуировками, словно холст орнаментом, бледное тело с крапинками веснушек на предплечьях, руках и груди.       Видеть Эдди полуголым на сцене, по телевизору или на фотографиях вообще ни в какое сравнение с возможностью физически изучить каждую чернильную картину, сжать мощный трицепс, проследить ногтём дорожку волос от пупка до резинки трусов. Он хорошо сложен — не звезда рекламы спортивного питания, но весьма плечистый и с крепкой широкой грудиной, усыпанной огромным количеством рисунков: чёрных, красных, синих и желтоватых, узорами и надписями, лицами и мордами, детализированными и словно наспех набитыми пьяной рукой. На мгновение Майку даже перестаёт хотеться секса — просто пусть остаток ночи раздетый до трусов Эдди Мансон рассказывает ему истории появления его татуировок и позволяет любоваться ими, как ребёнку огромной сюжетной раскраской. Он напишет об этом песню, посвятит целую эру, если угодно; если это хотя бы на секунду продлит его существование бок о бок с живописной историей музыки последних лет.       — Уилер, не забывай дышать, — насмешливо напоминает Эдди, пока Майк рассматривает драконов и прочих выдуманных рептилий, оплетающих крепкие руки чешуйчато-чернильными волнами. — А тебе, маленькая ведьма подземелий, я клянусь, лучше не выводить меня и прямо сейчас… блять.       Крисси не даёт договорить — ловко перебирается к мужу и сдёргивает с него трусы, выбивая из него мучительный вздох. Майк не видит за её головой, но слышит, как её дыхание тёплой волной стекает по стволу члена и заставляет Эдди подавиться руганью, и оба этих действа кажутся ему головокружительно горячими. Она его не касается ни руками, ни ртом, вообще не удостаивает вниманием; с той же подчёркнутой чопорностью, будто делая одолжение, помогает раздеться Майку и, убедившись, что все трое голые, садится на середину постели и похлопывает по ближайшей подушке. Приглашает. Указывает место.       За Iron Maiden проигрывает Scorpions, или Metallica, а может и The Rolling Stones, Майк, если честно, больше не слушает — всё его существо погружается в переплетение рук, пальцев, ног и языков, губ и гениталий, вздохов и стонов; эта постель — его студия, место, куда ни проникнет ни один посторонний звук, мешающий создавать самую пронзительную симфонию на свете. Они в две пары рук подминают под себя Эдди, поочерёдно целуют его в губы и в шею, неустанно гладят, царапают и вылизывают, и он очень старается отвечать обоим, забавно метаясь по подушкам между ними, — хочет взять их двоих сразу и целиком, но покорно откидывается на спину, когда Крисси по-кошачьи взбирается поверх его груди. Майк отстраняется, чтобы придержать Крисси, пока она пытается как можно аккуратнее развернуться спиной к спинке кровати, широко раздвигая ноги над головой мужа.       — Эдди, тебе удобно? — волнуется она, приняв более-менее устойчивое положение.       — Мне великолепно. Вот так, красавица, опустись к моему рту, дай мне… дышать только тобой… Хочу, чтобы моя проклятая жизнь зависела от твоего запаха.       — Дурак, — любовно хихикает Крисси над его излишне восторженным тоном, а в следующее мгновение смех слетает в звонкий стон, поскольку, боже, Майк уверен, что ни в одной порнухе не видел более эротичного зрелища: Эдди длинным широким взмахом проводит языком между половых губ, за секунду находит клитор и с довольным рыком смыкает на нём губы, звонко присасывая сверхчувствительный бугорок.       Она опасно клонится на бок; Майк придерживает её, зарываясь носом в шею, втягивая солёный липкий запах её пота и её возбуждения.       — Всё хорошо, Крис, я держу…       — Эдди, о Боже! — она истошно вскрикивает, красиво выгнув спину, и Майк тут же ловит ртом подпрыгнувшую розовую грудь. — Чуть выше, мой хороший, чуть… Да, да, вот так!.. О, о чёрт, Майк, п-поцелуй меня, — жалобно хнычет Крисси и не дожидаясь ответа сама притягивает его за волосы, яростно толкаясь языком в его рот; пальцами в спутанные чёрные волосы; промежностью на язык, идеально массирующий клитор.       — Тебе нужно сказать, чего ты хочешь, Крисси. Может, я должен коснуться тебя здесь, — он опускается к её шее, оставляет мокрый поцелуй. — Здесь, — второй — на ключицах. — Или здесь?.. — третьим — обхватывая ртом сосок и сильно посасывая. — Всё, что ты захочешь, я сделаю, — отстранившись от её груди, в полубреду клянётся Майк; он заведён уже до боли, лишь опыт и жажда подольше пробыть на этой сладкой грани перед оргазмом, любуясь сексом самых, по его мнению, крутых людей в Штатах, не даёт ему кончить на дрожащий живот Крисси или разрисованный пресс Эдди.       — Я хочу… А-а… Я, я хочу, чтобы ты опустился вниз, котёнок, — шепчет она, с трудом фокусируя на нём взгляд; чернота затопила радужки, мрачные воды сирен, ресницы трепещут, отбрасывая длинные тени на румяные щеки. — С-сделай так, как ты обещал… Сделай ему так же хорошо, как он делает это сейчас со мной… понимаешь… а-ах, о чём я?..       Ему не нужно объяснять дольше — живой пример того, как Крисси хочет, чтобы он поступил, находится перед ним, спрятанный под напряжёнными женскими ногами и своим языком доводящий их обладательницу до криков. Он проворно сползает вниз, животом располагаясь на постели и упираясь ногами в пол, нависает корпусом над поясом Эдди и накрывает слегка дрожащей ладонью татуировку кинжала под пупком, будто в насмешку указывающего чернильным остриём вниз, туда, где моментально замирает горящий взгляд Майка.       Он уже видел член Эдди — он и ещё десятки тысяч зрителей рок-фестиваля в Сан-Диего, на сцену которого во время выступления Corroded Coffin выбежала фанатка и стянула с Эдди штаны вместе с трусами, а он в свою очередь и бровью не повёл и продолжил выступление с хозяйством напоказ («Внезапно мне начали звонить мои школьные подруги — мы не общались с самого выпускного! И принялись наперебой поздравлять меня. Я спросила «эй, что случилось? Я пропустила какой-то праздник?» «Мы тебя наконец-то поняли, Крис. Включи телевизор!», сказала одна из них. Я так и сделала. Я была немного в шоке. Единственной моей мыслью было «Боже, надеюсь, мои родители не купили спутниковое тв» — смеялась в интервью Крисси). Но, как и прочие из его фантазий сегодня, это зрелище становится для Майка в тысячу раз лучше в живую: весьма внушительных в длину и в обхват размеров, чуть изогнутый у конца член, из-под крайней плоти которого влажно блестит ярко-розовая головка. Майк, недолго думая, убирает каплю смазки быстрым движением языка, отчего Эдди вздрагивает всей нижней половиной тела и стонет в промежность Крисси; она выгибается навстречу, с любопытством рассматривая растрëпанную темноволосую макушку под животом мужа.       Майк не особо любит делать минет, хотя его партнёры не раз утверждали, что его пухлый широкий рот отлично подходит для орального секса. Однако это — Эдди, его маленькая фанатская влюблённость ещё со времён старшей школы, и этот факт всё меняет; и даже учитывая, что толщина его члена заранее вызывает в уголках губ Майка неприятное покалывание, слюна густеет во рту в предвкушении, а взгляд плавно стекает по удобно лежащему в ладони члену, словно прочерчивая невидимым пунктиром, где, как и с каким пылом Майку нужно будет облизать — и видит бог, Майку это понравится, как не нравилось ещё ни разу и ни с кем.       Он начинает, уверенный опытом, снизу — язык обегает мошонку, обводит каждую морщинку и родинку, сменяется губами, втягивающими нежную кожу с повышенной осторожностью; ладонь в это время убирает с головки крайнюю плоть. Эдди, неизбалованный минетом, реагирует восхитительно ярко: надрывно скулит, неуклюже толкнув таз вперёд, безуспешно выискивая тёплую тесноту, которая облегчит ноющее напряжение в члене, и впивается ногтями в икры Крисси; костяшки его пальцев белеют и дрожат, из последних сил, жалко и нуждающейся. Крисси пригибается, кладя ладонь на затылок Майка, и прижимает его теснее — так, что нос утыкается в выступающую у основания члена жилку.       — Ты такой красивый, котёнок… — поощрительно шепчет она, накручивая его волосы на пальцы, учит, помогает, настаивает. — Такой… О-о да, Эдди, любимый, прямо здесь!.. Т-такой упорный, такой старательный и послушный. Трогай вот так, снизу вверх, правильно, ему это понравится… Теперь остановись…       На это Эдди протестующе шлёпает её и Крисси проказливо усмехается, но риторики не сменяет. Майку нравится слушать — слушаться — её команд; она нежная, но строптивая, настойчивая, но не подавляющая. Идеальная начальница, из тех, под чьим руководством не просто нужно, а очень хочется работать. И он работает — направляемый её рукой, медленно опускается ртом на член, втягивая щëки, и почти сразу задаёт глубокий размеренный темп, стараясь, губами и языком, взять его полностью. Подавиться он давно не опасается — с девятнадцати лет в его горле успели побывать всевозможные цвета и размеры, хотя Эдди, думает Майк, скорее всего понравится, если он сделает вид, что задыхается.       И Крисси, судя по её поведению, это тоже может понравиться.       Поэтому он со звонким хлюпом толкается вперёд и жмурится от удовольствия, смешанного с лёгкой болью, ощутив, как толстый член дёрнулся у задней стенки горла. Отстраняется — медленно, невыносимо томительно. Резко насаживается обратно с громким булькающим звуком, шумно дыша через нос и сжимаясь задушенной членом глоткой.       — Господи, ёбаный, блять, Христос, Майк! — воет Эдди, оторвавшись от жены, и толкается навстречу горячему и очень умелому рту. Она кусает губу, внимательно следя за ними.       — Тебе нравится, Эдди? Всё хорошо, ты можешь мне сказать.       — Это… Крис, я, прости, прости, я тебя безумно люблю, Крисси, но это лучший… в моей жизни… — горячечно бормочет он, глотая буквы и собственное дыхание.       — Всё в порядке, милый, я знаю, — она ласково гладит его напряжённый живот, — всё в порядке, я так рада, что тебе хорошо, что я с тобой, когда тебе настолько хорошо…       — Боже мой, блять! — он почти плачет, и обоих — Крисси и Майка — при этом звуке от паха до грудной клетки пробирает острой дрожью.       Майк не спеша двигает головой сверху вниз, задерживается на головке и осторожно сжимает ту губами, мелко дышит носом и чуть хмурится, когда Эдди рьяно двигается навстречу, желая вбиться в его рот на всю длину; Крисси торопится помочь, быстро размазывая слюну и смазку от основания до середины, где натыкается кулаком на губы Майка, перемещает руку на его затылок и сгребает на затылке мешающиеся смоляные локоны в кулак.       — Чтоб мне сдохнуть прямо сейчас, — хрипит Эдди, безостановочно матерясь, и Майк с ним абсолютно согласен, потому что это невозможно как хорошо. Так попросту не бывает, не придумали ещё аналогов подобному удовольствию: Крисси оттаскивает Майка от члена и мажет мокрым поцелуем по губам, слизывая с них вкус Эдди, толкает обратно; Майк незамедлительно накрывает ртом истекающий предэякулятом и его слюной ствол, со звонким хлюпающим звуком из горла, направляемый держащей его за волосы женской рукой.       Это чистое безумие. Этого не должно происходить, но это происходит. Ничто из этого прежде не смело даже привидеться ему, даже под кислотным приходом, даже в самом пьяном сне.       — Ты потрясающе справляешься, сладкий, возьми ещё немного глубже… Да, вот так, только не торопись, чш-ш, осторожнее… Эдди-и! — Крисси срывается на визг — язык погружается в неё, а руки звонко шлёпают по бёдрам, заставив прижаться к его лицу теснее. Приоткрыв глаза, Майк видит его язык, скользящий по ней в том же темпе, в котором Уилер двигает на нём губы, и стонет с членом во рту, посылая по нежной коже горячую вибрацию.       Первой заканчивает Крисси, делая это умопомрачительно красиво: изогнув спину и запрокинув голову, одной рукой поддерживая себя на туловище мужа, а второй больно впиваясь ногтями в голову Майка; и крича — так громко, что рëв магнитофона превращается в белый шум, жужжащий где-то на периферии. Эдди вылизывает её до тех пор, пока она не перестаёт дрожать, после чего откидывается на подушку, чтобы отдышаться, а Майк отстраняется от члена и тянется вспухшими губами к её лицу. Ещё плывущая в посторгазменном сумраке, Крис отвечает на мокрые горьковатые поцелуи неуклюже и слабо, но это играет на руку — он быстро хватает бутылёк смазки и упаковку презервативов, кинутые возле кровати, разрывает два, надевает один себе, второй Эдди, и помогает плывущей в беспамятстве Крисси перебраться на член последнего, обращаясь раскрасневшимся сонным личиком к Майку.       — Обопрись руками назад и сядь сверху, Крис, я помогу, — сбивчиво дыша, инструктирует он; горло саднит и тянет прокашляться, но он терпит, сосредоточившись на девушке перед собой.       Крисси мягко качает головой — она вполне ловкая, особенно когда дело касается постели, и ей не требуется ничья помощь даже в столь вялом состоянии, — и без труда исполняет просьбу, блаженственно закусив губу, когда член Эдди наполняет её, мокрую и податливую, без малейшей преграды, и сразу превосходно глубоко.       — Солнышко, в тебе очень круто и ты знаешь, что я бы с радостью сейчас же умер в таком положении, но это не совсем честно по отношению к Уилеру, — довольно хмыкает снизу Эдди, поглаживая большими ладонями её талию и безмолвно прося двигаться. — Он так старательно работал ртом не для того, чтобы просто стоять в сторонке и наблюдать, как ты скачешь на мне. Хотя… Ох, блять, вот так, родная, двигайся быстрее… зрелище наверняка выйдет обалденное. Вообще-то, я почти ему завидую. Напомни, м-м, сказать строителям, чтобы установили в нашей спальне… а-а, з-зеркальную стену.       — Я не планирую «просто наблюдать», — лукавит Майк, потому что Эдди прав — вида сидящей сверху на муже Крисси достаточно, чтобы налитый стояк буквально горел от желания. Выглядели они очень красиво, идеально подходящие друг другу половинки одного целого. — И именно поэтому хочу сперва узнать, как ты относишься к аналу.       — О, поверь, он прекрасно к нему относится, — выдавливает смешок Крисси и ойкает, заработав предупредительный шлепок по заднице.       — Нет, я имел в виду… Тебя когда-нибудь брали сзади, чувак? Мне нужно знать, как долго придётся тебя подготавливать.       — Да, детка, мне тоже интересно, — не унимается Крисси, повернув голову назад, чтобы взглянуть на Эдди с насмешливым блеском в глазах. — Сколько парней у тебя было? Много? Мы не так уж надолго расставались, чтобы у тебя их было много, правда?..       — Мы правда будем вести этот тип семейных разговоров, пока участвуем в чёртовой групповухе? — с явным трудом сдерживаясь, хрипит под её размеренно движущейся фигуркой Эдди. Майк смеётся, а Крисси издевательски вздёргивает бровь и как бы случайно отодвигается повыше, не позволяя толкнуться в себя.       — Да, мы будем. В противном случае я слезу с тебя и займусь сексом с Майком и не разрешу тебе прикасаться ни к одному из нас до тех пор, пока мы не кончим.       — Эдди, умоляю, не отвечай ей, — весело восклицает Майк, и Крисси звонко хохочет.       — Вы два маленьких ублюдка, — рычит Эдди и резко вдвигается в неё снизу на всю длину, обрывая её смех и выбивая протяжный крик. — Твоё имя, Крисси, будет в моём свидетельстве о смерти в графе «причины», клянусь Богом. А ты, красавчик, сядешь как соучастник.       — Ответь, а-ах, н-на вопрос!..       — Нет, их было всего трое, нет, не одновременно, и да, я хочу, чтобы Уилер перестал играть в викторианского джентльмена и воспользовался, наконец, своим членом по назначению, а теперь кончайте трепаться и трахайтесь, как нормальные, чёрт вас дери, люди, — процеживает на одном дыхании Эдди и устраивается удобнее, разводя ноги шире, при этом ни на мгновение не спуская рук с Крисси. Она же, кажется, совсем забыла о том, что спрашивала минуту назад, и теперь самозабвенно двигается вверх-вниз по члену, откинув голову и тонко постанывая в потолок.       Майк смазывает пальцы лубрикантом и на пробу вводит один, осторожно нащупывая чувствительную точку простаты; Эдди сдавленно матерится и инстинктивно вдвигается тазом вверх, в Крисси (она испускает визгливый стон и едва не падает, но вовремя хватается за руку мужа). Посчитав это более чем удовлетворительной реакцией, Майк добавляет второй и сгибает длинные худые пальцы в узком проходе, разводит их в стороны, гладя и растягивая. К его удаче, Эдди не требуется много времени чтобы привыкнуть, и, обведя остатками смазки вокруг, Майк заменяет пальцы членом, входя насколько хватает терпения не спеша.       Эдди выгибается в пояснице и глотает вдох, в широко распахнутом взгляде — ни с чем не смешанное удовольствие. Крисси закусывает губу, наблюдая за движениями Майка; синий взгляд наполняется тревогой.       — Родной, ты в порядке? — всё же спрашивает она. Эдди в ответ бормочет что-то нечленораздельное и принимает неуклюжую попытку не то толкнуться в жену, не то насадиться на член. Покрытые татуировками и вьюнками волос ноги расходятся на одном уровне с коленями сидящей сверху Крисси, мелко подрагивая от нетерпения.       Майк начинает не сразу, позволяя привыкнуть, и затем трахает его ужасно неторопливо — в основном потому, что боится кончить в течении минуты от развернувшейся перед глазами картины. Зато Крисси не сдерживается: маленькая и спортивная, она гибко и жадно ведёт себя и Эдди к оргазму, её руки напряжённо вжимаются в туловище мужа, пот выступает на подпрыгивающей в ритм их совместных фрикций груди, над верхней губой распахнутого стонами рта, на сморщенном лбу и тугих идущих кругом бёдрах. Майк опускает глаза ещё ниже и стонет на полувсхлипе — хочется на вечность запечатлеть в памяти вид того, как плавно погружается в её нежные розовые складки член, в нескольких дюймах от его, Майка, собственного, постепенно движущегося внутри Эдди.       Это земля и небо, пожар и наводнение, плен и освобождение одновременно, и стены этой тюрьмы эластичны, они дышат и движутся, они мокрые, горячие и пульсирующие, как сердечная камера, соединены между собой будто провода, трое в одно: Майк чувствует, как по его венам взбегает ток, стекая к Эдди, от него — в Крисси, и так по кругу, пульсируя в отдельных местах и одновременно отовсюду, и вынуждая тело толкаться быстрее в попытках задержать хотя бы одну электрическую волну на подольше, дать ей перерасти из ленивого прилива в цунами и взорваться внизу.       Майк перехватывает Эдди за ноги и ускоряется; смазка позволяет не сдерживаться и двигаться свободно и именно так, как ему — и он слышит, что и Эдди — нравится. Помещение тонет в стонах, криках и шлепках, и за этим Майк не сразу замечает, что за песня заиграла из магнитофона. Осознание бьёт его внезапной волной наслаждения — маленький отголосок, подготовка к надвигающейся на него, накапливающейся у основания члена громоздкой волне.       — Это… Это же… это моя… Пиздец, твою же мать, Крисси, — он не договаривает — судорожно глотает слова, вместо них издав полуистерический смешок. Он, должно быть, чем-то сильно облагородил вселенную, раз та ниспослала на него подарок в виде секса с его кумирами под его грёбаную музыку.       Майк уверен, что ещё минута, и его просто вырубит на полу. Крисси нахально улыбается, довольная произведённым её задумкой эффектом, и втягивает его в поцелуй.       — Люблю эту песню. Ты здесь, — Майк ловит её слова губами и отстранённо вслушивается в фоновый шум — собственный голос, на разрыв исполняющий заглавный трек его последнего альбома, — очень плавно переходишь от куплета к… м-м… припеву и-и это звучит великолепно… Почти так же великолепно, как ты трахаешься.       — Я хочу кончить, Крисси, — хнычет он в её рот, совсем потеряв голову от происходящего — Эдди, Крисси, их греющие его обнажённые тела и его собственная песня, служащая всему этому аккомпанементом; он слишком счастливый сукин сын и члену этого факта достаточно, чтобы опасно близко подступить к оргазму. — Пожалуйста, я хочу кончить вместе с вами, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       — Эдди? — вместо ответа окликает она мужа, чуть изогнувшись назад. — Любимый, что скажешь, сделаем это вм… О, с тобой всё хорошо?       — Да, изумительно, н-но вам лучше… Лучше поторопиться, потому что я спущу через три блядские секунды, засекайте, — хрипит на выдохе Эдди и, срываясь на едва ли не вой, запрокидывает голову; звучит больше нелепо, чем сексуально, но Майку всё равно до дрожи нравится.       Крисси осторожно опускается на мужа до основания и касается себя пальцами; рука с обручальным кольцом стискивает её талию, направляет её крики до высшей точки, быстрее, сильнее, до тонкой встречной полосы удовольствия с болью. Голос уходит во вторящий ей стон, — его член стискивают внутри, так, что двигаться становится почти невозможно, но это уже без надобности — через секунду Майк кончает в резинку, ярко и бурно, потонув в пульсирующую со всех сторон темноте. На периферии его сопровождает громкий голос Крисси, замершей в восхитительно раскрытой позе, пока оргазм растекается по её телу обжигающей волной.       Пот заливает руки, шею и лоб. Майк осознаёт, что не соскользнул в прямом смысле слова на пол только благодаря тонким ладошкам Крисси, бережно поддержавшей его за плечи в нужный момент.       — Дыши, Майк, нам не нужно, чтобы ты потерял здесь сознание, — насмехается она и слезает с Эдди, удостоверившись, что Уилер на ногах и в порядке.       Эдди повезло меньше — заходясь частыми неглубокими вдохами, он в полной прострации пялится в потолок, раскинув руки и ноги, что теперь напоминали бескостное обтянутое раскрасневшейся кожей желе и отказались слушаться.       — Вот же… Да ты, красавчик, ты просто… Блять, иди сюда, — задыхается Эдди и тащит его на себя. Поцелуй выходит неряшливым, удушающим и мокрым, но Майк всё равно довольно стонет, чувствуя языком остатки вкуса Крисси на чужих губах.       Они выкидывают использованные резинки в корзину для бумаг, делают небольшой перерыв на воду и туалет и возвращаются под начало «New York's in Love» Боуи. Пока мужчины целуются, Крисси берёт третий пакет презерватива — заканчивать вечер так скоро никто не планирует, и заинтригованный возможностью провести ещё время с ними, Майк приоткрывает глаза, оглядывая Крисси.       Она гладко подныривает к ним и облизывает шею Майка, плюёт на ладонь и мягко касается члена, что за время поцелуев успел встать вновь.       — Ты когда-нибудь слышал о чакра-пудже, Майк? — её голос мерещится будто, тихий и мелодичный, наркотическая серенада сна, сводящая с ума не хуже руки, размеренно движущейся по полутвëрдому стволу; Майк качает головой и резко втягивает воздух, ощутив вместо её нежной ладони пухлые губы Эдди. — Древняя индийская традиция, в которой участвовали люди из всевозможных каст. Равное количество мужчин и женщин собиралось в большом богатом доме, в центре зала ставили тантрический символ, чакру, который символизировал богиню…       Майк едва слышит её, глас из тумана, уставившись на гриву тёмно-каштановых волос между своих бёдер; вокруг члена растекается поразительно тесный жар. Его ведёт, кружит, ему почти физически плохо от эйфории. Ему отсасывает Эдди Мансон — юркий язык на головке его члена, стенки горла свободно принимают длину одним глубоким рывком…       Боже. Он не может поверить в то, что это происходит на самом деле.       — Женщины снимали юбки и клали их в специальный сосуд, после чего к нему подходили мужчины и вытаскивали каждый по одной юбке. Её хозяйка была обязана отдаться своему случайному любовнику на всю ночь, на глазах у всех присутствующих… — продолжает Крисси, аккуратно отстраняет Эдди от члена и целует, вбирая нежными розовыми губами его протяжный стон вместе с вязкой солью на языке, а когда опухшие губы её супруга спускаются на ярёмную впадину, кидает на Майка томный, немного издевательский взгляд. — Вспомнила, почему-то… Пожалуй, отпуск в Индии запал мне в душу больше остальных… такая богатая культура и история… у них столькому можно научиться, Майк. Хочешь попробовать?       Она целует мужа, смотрит на него с немым вопросом — Эдди кивает и улыбается, мягко отстраняя её от себя, — и берёт Майка за руку, вкладывая в длинные пальцы наполовину раскрытую фольгу, что через секунду отлетает куда-то на пол, и удобно устраивается спиной на подушках. Расставляет ноги, водя кончиками пальцев по блестящим от влаги бёдрам. Её улыбка — полумесяц в тумане, оазис в жаркой ночи, являющийся умирающим от жажды путникам последней прекрасной галлюцинацией.       — Иди ко мне, котёночек, — сладко вздыхает Крисси, притягивая его за лицо ладонями и погружая одновременно и в поцелуй, и внутрь себя. Ощущения в ней иные, чем в Эдди, но там так же горячо и тесно, а ещё умопомрачительно сыро. Майк сразу начинает двигаться, не обращая никакого внимания на ноющие после секса с Эдди мышцы ног и поясницы. В любом случае, приближение второго оргазма, накатывающее тёплыми приливами, снимало любой дискомфорт.       — Можешь двигаться как тебе нравится, я… а-ах, люблю по всякому, грубо… или медленно, — отрывисто дышит Крисси и впивается ноготками в его спину. Она очень отзывчивая, одна из самых страстных любовниц в его жизни; закатывает глаза, выгибается, прогибается, стелется и подчиняет, умеет стонать нежно и смущённо, будто в неё вошли впервые, умеет развратно облизывать губы и лукаво смотреть в глаза мужа, будто передаёт бессловесное сообщение, просьбу, приказ. Умеет всё, и прекрасно, с откровенным самодовольством в глазах, в курсе, как это действует на них обоих.       Эдди без колебаний опускается к ним и оттягивает Майка за волосы, чтобы поцеловать глубоким кусачим поцелуем, затем куда осторожнее накрывает губы Крисси и просовывает между их ритмично движущихся тел руку. Майк сдавленно скулит в сгиб её плеча, с каждым толчком соприкасаясь пахом с пальцами Эдди, массирующими её клитор.       — О мой бог, о Боже, я так люблю тебя, родной, — шепчет мгновенно ослабевшая Крисси, оплетая Майка руками и ногами, толкаясь ему навстречу, разрешая брать себя наилучшим образом — но взглядом, словами, дыханием, целиком и полностью принадлежа исключительно Эдди.       — Я тоже тебя люблю, принцесса, моя прекрасная, моя невероятно прекрасная мечта, моя жизнь, моя… Вот так, иди к нам, хочу вновь увидеть, как ты кончаешь, обожаю, блять, смотреть, как ты кончаешь, — его пальцы ускоряются, идут кругом, запястье плотно прижимается к низу живота Крисси; взгляд опускается на Майка непроглядной давящей чернотой. — Трахни её глубже, красавчик, не стесняйся; хочу, чтобы мы довели её до криков. Ты же покричишь для меня, Крис? — она с трудом кивает, совершенно потерянная в движущемся в ней Майке и пальцах мужа, ласкающих её. — Я так люблю твои крики удовольствия, Крисси, только не сдерживайся. Хорошо?.. Покажи Уилеру, откуда взялась половина моих сэмплов.       — Охренеть, — сипло смеётся Майк, выпрямляется, меняя угол, погружается глубже и томительнее; Крисси выгибается навстречу и с её округлившегося искусанного рта срывается натуральный визг. Майк тут же испуганно замирает, но, уловив по выражению её лица и довольной ухмылке Эдди, что это был далеко не крик боли, возобновляет движения.       И да, Эдди был прав — сдерживаться ни в коем случае нельзя, потому что Крисси стонет роскошно. Высоко и звонко, от всей души, красиво извиваясь, разметав в беспамятстве по подушке жидкое золото волос, тяжело дыша и хныча на выдохах, прижав руку мужа плотнее к своему клитору, свободной вцепившись в его волосы. Вместе они создают изрядное количество шума, но даже с криками, хлюпаньем смазки, хлопками кожи о кожу и взвизгом гитар из магнитофона, Крисси всё равно умудряется звучать самой высокой октавой в этой симфонии — и делает это совершенно искренне, без даже толики симуляции, что напрочь сносит Майку крышу. Он хочет, чтобы она стонала ещё громче; довести её до максимума, до сорванной глотки, словно он на концерте и в припадке адреналина поднимается гитарой и голосом всё выше, выше и выше, пока мир не превращается в сплошной оглушающий вопль. Крисси — самый изысканный инструмент, что когда-либо бывал в руках Майка, и опробовать её предел становится его главной целью на ближайшую вечность.       Он вдруг вспоминает самое начало этого безумного вечера — «запишем совместный сингл?» Майк дико ухмыляется, прикусив губу, закидывает ногу Крисси на плечо и старательно наращивает темп, выбивая из неё очаровательные неглубокие вздохи. Вот он, их фит, хит на вершине чартов, бриллиантовый диск — извивается по белой постели точно ряды нот на бумаге, кричит громче гитар и синтезаторов в играющей на фоне рок-балладе, сбивчиво бормочет что-то отдалённо напоминающее его имя и имя Эдди. Сосредоточие вселенского искусства в одном теле. Лучшее, что они вдвоём когда-либо смогут воспроизвести на этот свет.       — Эдди, милый, я… — Крисси всхлипывает и синхронно глубокому толчку в себя кричит в губы мужа. Под этот крик Майк кончает, падая в раскалённую белизну и задыхаясь в ней; Эдди мягко отстраняет его — Майк не возражает, обессиленно падая на спину, рядом с ногами Крисси — и опускается вниз, закидывая её ноги себе на плечи.       Ей хватает минуты с его языком и пальцами, чтобы несколько раз вздрогнуть и с отчаянным писком сквозь сжатые до боли губы наконец отпустить себя в нирвану, вминаясь руками в копну тёмных волос Эдди, а после распасться на постели в блаженном бессилии. Эдди следует поцелуями от лобка до вспотевших ключиц и нежно касается её губ.       — Ты потрясающая, Крисси, боже, хорошо что он пришёл вовремя, этот твой последний оргазм обязан был быть моим, — он ухмыляется, облизывая губы, и поворачивает голову. — Майк? Не в обиде?       Майк ничего не говорит — сил не хватает. Только приподнимает большой палец вверх, чем вызывает у обоих супругов лёгкий смешок.       Крисси ласково заглаживает растрёпанные кудри Эдди за уши, перехватывает его под скулы и тянет ближе, пробегается мелкими поцелуями по носу и губам. Он кутает её в своих руках и удобно устраивает в них, напомнив этим Майку о недавнем разговоре — штопанный плед, захудалый трейлер и любовь, кроме которой ничто во всём мире не имело значения.       — Я всё жду, когда он скажет, что это была лучшая ночь в его жизни, — самодовольно улыбается Крисси, крепче обнимая Эдди. Тому было уже глубоко плевать на то, что скажет Майк — он целовал её плечи и успокаивающе водил руками по спине, словно ему в руки опустили сверхценное сокровище.       Майк посмеивается, глядя на них, но менее весело, чем хочет. Он вспоминает другую ночь — в его квартире, тоже закутанные в плед по уши, ужастик с Джонни Деппом по телеку и безустальные обсуждения самых выдающихся художников последних двадцати лет. Вернее, обсуждал один. А Майк его слушал, как слушают песню, которая никогда не надоест. Как слушают шедевр, появляющийся в мире раз в столетие.       — Не лучшая, — говорит он, отводя взгляд как раз в тот момент, когда Эдди что-то шепчет ей на ухо и заставляет нежно рассмеяться. — Но, думаю, одна из них. ***       — Вот. Потом она ушла в душ, а мы свалили на балкон покурить и там тоже немного поговорили. Он был очень любезен, постоянно спрашивал, в порядке ли я и всё такое, предложил остаться у них на ночь в другой гостевой спальне, но мне нужно было отослать из дома факс Грэгу на утро, так что я попросил вызвать мне такси. А, и он реально подарил мне свои джинсы, представляешь? Те самые, в которых он выступал в Швеции на фесте с…       — Уилер.       Майк замолкает и настороженно смотрит на Максин. Он знает этот её тон — звенящая сталь раздражённой непослушным учеником учительницы.       Макс резко выдыхает дым носом, как злобный рыжий дракон, и прищуривает холодные глаза на руки Майка.       — Вены показал.       — Что? — опешивает Майк.       — Закати рукава, я сказала, и покажи вены, — повторяет Макс; её тон леденеет с каждой буквой. — И перчатки сними, растопырь пальцы и вытяни ладонь на свет, кусок ты говна.       — Какого хуя, Мэйфилд?!       — Какого хуя? Ты ещё у меня спрашиваешь, какого хуя?! — с полуоборота свирепеет Макс и наконец возводит сияющие, будто антарктические айсберги в полярной ночи, глаза на его огромные карие. — Вызваниваешь меня посреди рабочего дня в какой-то засраный парк со словами, что у тебя случилось что-то пиздецки важное, а в итоге я прихожу, напуганная до усрачки и даже не успевшая переодеться с фотосессии, и выслушиваю полтора часа ёбаного бреда про то, как ты занимался сексом втроём с Эдди и Крисси Мансонами! Ты меня совсем за дуру держишь?!       Майк бледнеет и оторопело таращится на неё. Она, его самый близкий друг, ему не поверила. Ни единой чëртовой букве не поверила. И ведь не обвинишь же — Майк сам полдня отходил, сидя в душе и с ненормально широкой улыбкой рассматривая свежие засосы.       — Э-это всё правда! Я говорю чистую правду, Макс, это происходило!.. — беспомощно уверяет Майк, но Макс сердится только сильней.       — Блядский ты уёбок, ты опять подсел!       — Что за хуйню ты несёшь?! Я чист семь месяцев, я крепче вчерашнего косяка ничего не брал! — озлобленно вскрикивает Майк, плюясь и жестикулируя. Макс копирует его, гневно отшвырнув недокуренную сигарету на мокрый асфальт.       — Не пизди, глядя мне в глаза, Уилер. Приехал он в дом парня, по песням которого ссытся с выпускного класса, и тот возьми и предложи тебе между делом потрахать его и его жену, ну конечно! Вены, сейчас же!       — Я тоже был в шоке, но клянусь, блять, моей матерью, это правда! Я не под кайфом, я не пьяный, я даже кофе не пил ещё, я трезв, как никогда! — рычит Майк и для пущего убеждения выпучивает на неё глаза. — Вот, видишь, зрачки чистые, речь внятная, ну почему ты мне не веришь?!       — Потому что это ерунда! Эдди и Крисси Мансоны, ты себя слышишь?!       — Ну и что?! По твоему, мне бы не предложили потрахаться люди их уровня?       Макс не думала ни секунды:       — Нет.       — Что?.. Почему?!       — Крисси и Эдди, чтоб тебя, Майк! — выпучивает глаза Макс, будто объяснила их именами все тайны вселенной. — Портрет одной красовался на эксклюзивной выставке Роя Лихтенштейна, а новый альбом второго не сходил с журнальных разворотов целый год. Они!.. И… И ты.       — И я, да? Ага, понятно. Спасибо, дорогая подруга, я польщён твоим мнением обо мне, — Майк злобно плюёт на землю и встаёт со скамейки.       — Ну уж извини, что я называю вещи своими именами и ни на минутку не поверю в бред типа «о, вчера со мной переспали мои кумиры да ещё и под мою собственную песню»! Какая же херня… Эй, ты куда? Просто блеск, два часа вешал мне на уши свою обкуренную лапшу, а теперь сматывается. А ну стой, придурок, думаешь, я тебя в таком состоянии далеко отпущу? — бесится Макс, решительно топая за ним и размахивая во все стороны огненной гривой волос, — Чёрта-с два, Уилер! И вообще, ты мне должен чашку кофе за отнятое время!       — Иди нахуй, Макс, вот просто, иди нахуй.       — Сразу после того, как ты прекратишь иметь мне мозг, мудила. С ума сойти, Эдди и Крисси Мансоны, а? Это что же за дешёвое синтетическое дерьмо тебе дали?.. Сегодня ночуешь у нас и это не просьба, я скажу Билли, чтобы спрятал траву и бухло, не то ты, чего доброго, к завтрашнему утру перетрахаешь всю аллею звёзд и половину греческого пантеона. Сказочник херов. Эдди и Крисси Мансоны, боже ты мой, блять…