Глава 1. Ты
15 октября 2022 г., 19:30
Тихий, безмятежный город, спрятанный от любопытных глаз нежелательных гостей, остался практически неизменным с того момента, когда Теодора видела его в последний раз. Такой же, как и двадцать лет назад.
Стоя у церкви, можно было легко разглядеть каждое здание: небольшой магазинчик, единственный в городе, покосившиеся домики — не больше двухсот, мэрия, почта, а за ней — десять-двадцать новых, более богатых домов, у самой линии горизонта — ферма, где работали все местные жители.
В груди девушки потеплело. Здесь было особенно уютно, хорошо. Небо, земля, солнце, вода, воздух — все здесь ощущалось иначе. Ведь этот город долгое время назывался ее домом. Тогда, когда она и Фридрих жили здесь. Тогда она помнила каждую дорожку, ведь вместе двое влюбленных часто прогуливались. Шли, куда глаза глядели, а после могли вернуться далеко за полночь
Их дом все еще стоял. Его подлатали, местами восстановили, чтобы там могла поселиться еще одна семья — семья одного из фермеров. «Пусть себе живут!» — решила Теодора совершенно спокойно, равнодушно даже. Ведь она не собиралась тут задерживаться, преследовала совершенно другую цель.
Она свернула к лесу, что начинался неподалеку от церкви. Долго-долго шла по узкой лесной тропинке, которая когда-то была ужасно широкой, но успела зарасти. И вела туда, где Теодора оставила часть своего сердца.
Когда оно еще горело, когда в нем жила любовь.
Наконец, перед глазами девушки с душой старухи предстала обветшалая могила. Только ее завидев, потрескавшуюся, заброшенную, одинокую, Теодора сильнее сжала в руке букет, грозясь сломать стебли тюльпанов. Сколько бы не прошло времени, а раны на душе не заживали. И, возвращаясь сюда, пусть и изредка, она только сыпала на них соль.
Она присела на колени, молча роняя на могильную землю горькие слезы, что лились непроизвольно. Она хотела бы сдержаться, давала себе слово, много раз, но ничего поделать не могла. Ей вспоминались моменты из прошлого, в котором они были вместе, и слезы сами находили выход.
Фридрих Блумхаген Безмерно талантливый музыкант, настоящий друг, любящий и любимый муж.
— Привет… — произнесла она, утирая слезы. Несколько раз пробежала глазами по надписи на надгробии, будто бы ища в этих словах или успокоение, или ответ. Она сама не знала, в чем больше всего нуждалась. — Прости, что так давно не навещала. Зато я с твоими любимыми цветами. Букет тюльпанов улегся у могильной плиты. Наступила звенящая тишина, пока Теодора успокаивалась, пыталась привести мысли в порядок. Она могла о стольком рассказать, да вот только хорошо понимала, что это был бы монолог в пустоту. С призрачным образом в голове. Она не верила, что кто-то ее слышал. Точнее, надеялась, что душа любимого мужа нашла путь в лучший мир. Ей бы не хотелось, чтобы Фридрих видел, как сильно она страдала. Но она долгие годы жила наедине со своим горем, которому не было выхода. — Мне тут вспомнилась наша первая встреча, — на губах Теодоры невольно расцвела улыбка. Все, что было связано с Фридрихом в большей или меньшей степени, она бережно хранила в глубинах памяти. Даже то, что другому человеку показалось бы незначительным. Перед глазами встала картинка: Фридрих, сидящий возле маленькой девочки, возможно, напуганный больше, чем она сама. И он был таким милым в ту минуту, когда пытался объяснить Теодоре всю ситуацию. На ломанном английском, заикаясь. А она, глупая, была так зла на него, что чуть с кулаками не накинулась. Повезло, что ситуация разрешилась сама собой. Понадобилось немного времени, чтобы немец открылся ей совсем с другой стороны. Как совершенно безобидный человек, который стал ее другом, а после и мужем. И они оба не сразу поняли, когда произошел переход от дружбы к любви. У судьбы всегда есть свои собственные планы. — Ты всегда был очень добрым, Фридрих, — она всхлипнула. — Ты всегда прощал мне все мои ошибки, помогал мне оставаться человечной даже в самые темные времена. Она достала из сумки пачку салфеток, взяла одну из них и принялась бережно и крайне осторожно протирать памятник. Она не раз видела, как люди в любом из городов навещают могилы родных и любимых, но сама старалась этого не делать, чтобы не бередить старые раны, которые с годами становились будто глубже. — Я бы очень хотела, чтобы у нас была еще хотя бы минута. Я бы сказала, что люблю тебя и обняла бы. Но я знаю, что этого никогда не случится.***
Фридрих и Теодора сидели на крыльце своего дома. Он обнимал ее, прижимал к себе, будто бы они могли быть еще ближе. Фридрих хотел бы уберечь ее от потрясений, не дать всем червоточинам этого мира открыться перед ней. Но она знала, знала всю правду, страшную, приносящую боль, беспощадную. В руках Теодоры были бумаги, в которых было написано о болезни, обнаруженной у Фридриха. Миелоидный лейкоз. Это было равносильно подписи о смертельном приговоре. И Теодора, прекрасно это понимая, не строила ложных надежд, пусть и собиралась сражаться за жизнь любимого до конца. — Дора, перестань грустить! — сказал он, приподнимая ее подбородок, чтобы встретиться взглядами. Она посмотрела на него: видела, как сильно он менялся. Болезнь уже взяла над ним верх, что было бессмысленно отрицать. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Она кивнула, коря себя, что в момент, когда любимому нужна поддержка, она лила по нему слезы. Скорбила по живому. У них были шансы на победу над недугом, пусть и слабые, а до тех пор нельзя было опускать руки. Ночью Фридриху стало хуже, поэтому его срочно отвезли в больницу. Тогда-то и начался ночной кошмар для Теодоры. Она буквально жила в больнице, не оставляя любимого мужа в одиночестве. Помогала со всеми процедурами, читала книги, рассказывала разные истории. В этом было мало пользы, но Фридрих принимал ее трепетную заботу и был благодарен, что она прекратила при нем плакать. Пусть он, иногда просыпаясь среди ночи, слышал ее тихие всхлипывания. Только вот лучше Фридриху не становилось. Он таял на глазах, а врачи разводили руками, признавая свое бессилие. Но все равно пытались спасти его, сражались за угасающую жизнь.***
Теодора сидела у постели Фридриха, что давно уснул, дожидаясь прихода врача. Уже наступило время вечернего обхода, а к ним все никто не приходил. Через некоторое время, примерно полчаса, за дверью послышались какие-то перешептывания. Врач вошел, оставив медсестер за дверью и тут же огорошил Теодору признанием. — Миссис Блумхаген, я понимаю, что для вас это может прозвучать шокирующе, но я должен быть честен с вами. Ваш муж вряд ли доживет до лета, — сообщил ей лечащий врач, стоя у самой кровати спящего Фридриха, даже не отходя от него. Так бесстыдно пялясь на больного, который мучился долгими месяцами. — Мы все еще делаем все, что от нас зависит. Первой реакцией Теодоры была ярость. Она вспыхнула подобно спичке и начала колотить врача по груди, совершенно не слыша его слов. Он пытался остановить ее, но ничего не помогало. Тогда он позвал медсестер и Теодоре что-то вкололи. Она погрузилась в сон. Сон недолгий и беспокойный, в котором она раз за разом видела смерть любимого, но никак не могла ему помочь. Просто наблюдала, оставалась в стороне, пусть и хотела сделать хоть что-то. Но что? Придя в себя, девушка попросила дать ей успокоительных, так как она совсем не могла контролировать эмоции. Поблагодарила врача за честность, которая далась ему непросто. И потом она вернулась в палату к Фридриху, пусть медсестры ей запрещали. Но они не могли и не имели права как-то помешать ей. Теодора села на полу у кровати любимого и там же заснула. Знала, что теперь будет рядом до самой его смерти.
