Аврора над Цанъянь Хай

      — Почему? – спросил он, чувствуя, как разгоняется в груди сердце, и эйфорический жар разливается теплом там, где еще недавно была боль. Каждый маленький жест, каждое слово сложились наконец в цельную картину, и это осознание наполнило каждый цунь его тела такой лёгкостью, словно он парил над бездной света и тепла, и она принимала его в объятия. Невозможно так держать умирающего демона за руку, если считаешь его своим пленителем и жаждущим крови мясником. Невозможно навсегда отказаться от дома и быть готовой расстаться с жизнью ради спасения того, кто не занимает никакого места в твоем сердце.       — Потому что… — начала было Сяо Ланьхуа, но Лунный владыка не стал дожидаться неубедительного ответа, покрепче перехватил ее ладонь в своей и со всей нежностью, на которую был способен, прикоснулся к ее губам. Сяо Ланьхуа вздрогнула в его руках, и на секунду его сердце подпрыгнуло в груди (вздрогнула от отвращения? Он всё-таки опять всё неправильно понял?), но затем она ответила на поцелуй, и Дунфан Цинцану показалось, что он сам превратился в одно сплошное чувство: нежные, подобные персиковому цвету прикосновения губ к губам, приправленные солоновато-металлическими нотками жертвенной крови; мягкая, бархатная кожа ее руки, по которой хотелось снова и снова водить пальцами, просто чтобы ощущения не приедались, чтобы заполняли все нутро ликованием и жаждой, рассыпались звездами под кожей, сворачивались Адским пламенем в даньтяне; гладкость первоклассного шёлка ее свадебного ханьфу – единственного платья, которое могло достойно оттенять ее красоту; теплота и твердость ее пальцев, решительно вцепившихся в его одежды на спине. И больше: ласковое прикосновение к щекам ветра, дующего с Реки Забвения; танцующие отблески костра, оставляющие сияющие узоры на обратной стороне сомкнутых век. И глубже: ликование собственного сердца, река восторга и нежности, желание вспыхнуть ярчайшей, подобной Луне звездой на Цанъяньском небосклоне от переполняющих чувств. Казалось, что Дунфан Цинцан скорее позволит себе задохнуться, чем оторваться от этих губ. Прекрасная и недостижимая, она была его белым лунным светом даже будучи безымянной травой, а сейчас соизволила снизойти в его руки (и в них расплавиться) будучи настоящей богиней.       Сяо Ланьхуа отстранилась, чтобы вдохнуть, и Дунфан Цинцан с согревающим душу удовольствием отметил, что она тоже закрывала глаза на время поцелуев. Борясь с моментально накатившей тоской по ее губам, он залюбовался тем, как плавные синие и зеленые волны авроры мерцают, отражаясь в ее глазах. Столько тысячелетий, проведенных в Цанъянь Хай, и только сейчас привычный ночной пейзаж обрел свою истинную красоту!       Сяо Ланьхуа воспользовалась передышкой, чтобы подняться (и Лунному владыке пришлось подавить разочарованный вздох), но только лишь затем, чтобы уверенно расположиться на его бедрах. А потом их губы снова встретились, и Дунфан Цинцан опять превратился в единый поток чувств. Аврора ритмичными волнами прошивала их насквозь, входила в него и сквозь него, и где-то очень глубоко, под вязкими волнами его собственной Реки Забвения, оказались усталость, магическое истощение и боль от полученных ранений. Оставалась только чистейшая эйфория, сияющая в груди ярче Первозданного духа, и Дунфан Цинцану было страшно подумать о том, что он мог никогда так и не испытать ничего подобного. Пожалуй, триумф любви, на которую ответили взаимностью, стоил всей высвобожденной боли.       Ласковая ладонь Сяо Ланьхуа, осторожно поглаживавшая его щеку (и ему казалось, что он может умереть, если пружина внутреннего восторга от этого прикосновения сожмётся хоть ещё немного), сместилась чуть ниже, и пальцы невесомо, поддразнивая, провели по шее от затылка вниз. Дунфан Цинцан дрогнул, словно его снова ударила небесная молния. Тысячами искр это прикосновение разошлось по его изможденному телу, так похоже на ощущение, когда Адское пламя срывается с кончиков пальцев, ликуя от обретенной вновь свободы, и жар этого самого Адского пламени вдруг огненным драконом свился внизу живота. Дунфан Цинцан, отвечая на очередной поцелуй с неистовой нежностью голодного до любви демона, постарался никак не выдать свое смущение. Такого он не испытывал никогда прежде – тело словно жило своей жизнью, пламя (которое должно было быть утеряно от слабости) впервые в жизни его обжигало, и он совершенно не понимал, что с этим делать.       Сяо Ланьхуа, кажется, все-таки заметила это:       — Что-то не так? – поинтересовалась она обеспокоенно.       Он смог лишь сглотнуть и отрицательно покачать головой. Все было так. Пусть даже он не имел понятия, как оно должно было быть, но духовная сила внутри переливалась авророй, и сам он ощущал себя почти бесплотным, и это было так хорошо, что не могло вписываться в определение «что-то не так».       Тогда она снова провела кончиками пальцев по его шее, на этот раз забравшись под воротник, к изгибу плеча. Дунфан Цинцан дернулся всем телом, рвано выдохнул и попытался отстраниться. Чувства были слишком всеобъемлющими, слишком дикими, нестерпимо хотелось жадно прикасаться в возлюбленному белому лунному свету, поглотить его, слиться, ощущать каждым цунем тела ее нежные прикосновения, но жадность совсем не подходила моменту. Адский огонь жёг нутро неимоверно, казалось, что этого неукротимого напора хватит не только для того, чтобы сжечь его одеяния, но и чтобы разрушить его золотое тело, чего не удалось прежде даже всей кодле лицемерных святош вместе взятых. Воистину, в любви заключалась невиданная сила.       Сяо Ланьхуа сперва взволнованно взглянула на него, но, тут же поняв что-то, улыбнулась.       — Что… смешного? — растерянно прошептал Лунный владыка.       — Ты покраснел, — пряча улыбку в уголках губ, ответила она и тут же притянула его к себе для очередного поцелуя.       Было жарко. И томительно. И тоскливо в груди от обуревающего желания чего-то, чему не было еще дано имени и чего никогда ранее с ним не случалось. Дунфан Цинцан дрожал, и все приятное единение их губ вдруг отошло на второй план перед ужасом того, что он может не сдержаться и позволить Адскому пламени, угнездившемуся в нем, взять верх над благоразумием, благородством и его человеческой сутью. Он очень надеялся, что она не заметила, как окаменели его мышцы под напором внутренней борьбы. Он не сразу понял, что она хочет сделать, когда ее изящные пальцы обернулись вокруг его указательного пальца, потянув за кольцо. Открыв глаза, он непонимающе взглянул сперва на свою руку, затем – в ее глаза (в них отражались звезды Цанъяня и нежность вечно-летней ночи), потом – на ее свадебную причёску… и не нашел в ней волшебной шпильки.       Дунфан Цинцан согнул палец, мешая Сяо Ланьхуа снять его оберег от чужих чувств.       — Ты же сказала, у каждого должны быть свои секреты, — шепотом ответил он на ее растерянный взгляд. На самом деле ему было страшно узнать, что она думает об этом мгновении. Было страшно понять, что даже будучи в его руках и лаская его, душой она все еще принадлежит Чанхэну. Что все происходящее – лишь придуманная им для самого себя иллюзия. Что пожар, который способен пожрать даже повелителя Адского пламени, в ее душе – лишь робкий свечной огонёк.       Наверно все это отразилось на его лице, потому что взгляд Сяо Ланьхуа преисполнился нежности, и она осторожно обеими руками обхватила его правую ладонь:       — Доверься мне.       Как он мог не довериться. Во всех Трёх мирах не существовало никого, кому он доверял бы больше. Его ладонь расслабилась, позволяя ловким пальцам Сяо Ланьхуа обнажить его сердце до самого Первозданного духа. Если его жажда, его чувства не взаимны, даже божество не сможет пережить такой боли.       Но когда кольцо было снято, Дунфан Цинцан даже не сразу это понял. Адское пламя развернулось в нем во всю мощь, превращая меридианы в истекающие лавой светящиеся потоки ци, жар хлынул волной на щеки, разлетелся искрами по губам, и бедное сердце затрепетало в груди как бешеное. Только спустя несколько мгновений оцепенения он осознал – это всё она. Её восторг от возможности быть с ним нежной, обнимать и целовать его был столь же велик, как его собственный, может даже больше (хотя изнывающей душе Цинцана казалось, что больше уже некуда).       — Это то, что ты ожидал? – она улыбнулась тепло, ласково поглаживая ладонью его щеку. Вторая ее рука обнимала его за талию, и он отчетливо ощущал, как нежный шёлк вот-вот вспыхнет от жара его тела под её ладонью.       — М, — он неуверенно кивнул. Он ожидал не этого – это было гораздо лучше, чем самые смелые его предположения.       Рука Сяо Ланьхуа соскользнула по его талии до застежки пояса и потянула. Застежка поддалась, и Дунфан Цинцан почувствовал, как пояс упал.       Сглотнув, он перехватил её руки.       — Не надо, — шепотом сказал он.       О, как безумно он этого хотел! Не супружеских утех, нет – как демон, с детства лишенный эмоций, он никогда не был заинтересован в подобных удовольствиях (впрочем, как и в любых других), но как соблазнительна была мысль слиться воедино в огне переполняющих чувств и эйфории от того, что они есть друг у друга! Каждым цунем голой кожи чувствовать обнаженную кожу друг друга, прикасаться невесомо или чувствительно, чтобы молнии прошивали кончики пальцев и жилы, чтобы сжатое в даньтяне Адское пламя выплеснулось на свободу, а вместе с ним и вся приятно-мучительная жажда держать Сяо Ланьхуа в своих объятиях всегда и никогда-никогда не сводить с неё влюбленного взгляда. Даже никогда не прекращать до неё докасаться. Да и где-то на задворках сознания плясала мелочная мысль: если судьбой ей было предначертано быть супругой Чанхэна, как сладко было бы сейчас сорвать уготованный злейшему врагу бутон!       Но несмотря на свежеобнажившиеся чувства друг к другу, ничего кроме поцелуев они себе позволить не могли. Женщинам не разрешалось даже просто спать в одном помещении с мужчиной, если это был не её муж. Глубочайшая ирония заключалась и в их свадебных нарядах: даже будучи постановочной, свадьба случилась всё равно не между ними.       Сяо Ланьхуа шевельнула запястьями, мягко призывая её отпустить, и Дунфан Цинцан не посмел ослушаться.       — Не шевелись, — сказала она ему, и её нежные руки проскользнули под лабиринтами громоздкой красной ткани, пока не добрались до бархатной кожи на животе.       Дунфан Цинцан вздрогнул и попытался дёрнуться, но зеленые лепестки печати Вулань на его лбу заставили его застыть.       — Это повредит… твоей репутации, — беспомощно возразил он, внутренне радуясь, что она хотя бы не сказала «молчи».       — Разве ты не говорил мне, что чувствуешь, будто ты уже женат? – сказала Сяо Ланьхуа между короткими, вожделенными прикосновениями к его губам своими губами. – Раз ты можешь ощущать мои эмоции, то должен знать и сам: я чувствую себя замужней тоже.       Красные одежды растеклись по камням волнами макового цвета, и в этом иллюзорном море, укачиваемые сине-зелеными волнами авроры, их тела, лишенные большей части ненужного облачения, соприкасались друг с другом в предчувствии блаженной эйфории.       — Разреши мне двигаться, — хрипло прошептал Дунфан Цинцан. Сяо Ланьхуа измерила его лицо внимательным взглядом, словно прикидывая, убедили ли его её слова или же полученная свобода позволит ему всё прекратить. Но в конечном итоге она сказала:       — Ты можешь двигаться.       Это было подобно возвращению Первозданного духа в тело. Тысячи обжигающих вспышек сверхновых пронзили его разом в эйфории воссоединения с тем, что всегда и так должно было быть единым и лишь по какой-то ужасной случайности так долго существовало порознь. Сяо Ланьхуа вздохнула сквозь зубы, и демон прислушался внутри себя к её ощущениям. Ей было… приятно. Необычно, немного резко, но ничего такого, из-за чего потребовалось бы немедленно прекратить. Её руки сомкнулись на его пояснице, настойчиво предлагая не останавливаться, и он перехватил контроль, уложил её на спину и двинул бедрами навстречу. Бархат её кожи под его пальцами покрылся мурашками, хотя вечное лето Цанъяня на берегу Реки Забвения всегда было тёплым. Зажмурившись, он прижался губами к её губам и продолжил.       Ему казалось, что ещё немного, и он упадет в обморок: каждый участок тела, где его нагота встречалась с её, горел нежнейшей магией; каждое её ощущение отражалось в его сердце россыпью самоцветов – её удовольствие было размером с море, всё соткано из того, что это он к ней прикасается, это с ним её плоть соединяется воедино. Да, это было подобно восторгу рождения заново, восторгу воссоединения Первородного духа с телесной оболочкой, и Дунфан Цинцан не смог удержаться от улыбки – хотя их жизненный опыт разнился, и душу Сяо Ланьхуа никогда не разлучали с её телом, ощущения друг друга они вполне были способны понять.       Чувство лёгкости захлестнуло Лунного владыку, и ему понадобилось время, чтобы понять – это от того, что тусклая боль, постоянно присутствовавшая на задворках его чувств, испарилась. Всё тело будто кусали искры огня, и он открыл глаза только чтобы увидеть, как зеленая магия миллионом светлячков окутала их. Богиня Сишань была милостива ко всем людям, а особенно – к своему демону.       Дунфан Цинцан сцеловал магических светлячков с её приоткрытых в истоме губ и в последний раз двинулся ей на встречу.       Напряжение в даньтяне обратилось в чистейший огонь и выплеснулось наружу, Сяо Ланьхуа томительно вздохнула, и Дунфан Цинцан прочувствовал через связующее их заклятье, как этот жар наполняет его маленькую небожительницу, чтобы остаться в ней навсегда и согревать её даже тогда, когда сам Цинцан физически этого сделать не может. Адское пламя рассыпалось вокруг них синими искрами – ни страшных смертоносных потоков, ни ужасающего жара, только ласковое тепло.       Зелёные и синие искры магии в конце концов обратились единой волной сияния и разлились в Цанъяньском небе очередными переливами авроры, так, словно им тут и было самое место.       Лунный владыка и его богиня еще долго лежали, обнявшись, переплетя пальцы, и его губы сцеловывали с её губ магию и северное сияние.

***

      Когда Шанцюэ смог отыскать господина, над Цанъянь Хай уже сиял вовсю розовый рассвет. Прислонившись к коряге у почти потухшего костра, господин дремал. Уложив голову на его плечо, рядом дремала Сяо Ланьхуа, и их с господином пальцы были крепко переплетены.       В уголках губ Шанцюэ заиграла счастливая улыбка.