blood waltz

12 ноября,

Грозовые тучи заполни ночное небо, на улице холодно и влажно. Розы красивые, нежные. Мертвые. Они выглядят так безжизненно и печально в этом саду, что, при одном взгляде на них на душу опускается невыносимая тоска. Лепестки тонкие, словно кожа. Дотронься – опадут, будто и не было цветка. Он не жил своей жизнью, украшая такое досадно-пустое место. Аккуратно срезает стебель, роза падает в другую руку. Скоро она завянет, как и все остальные в ее приторно-розовой комнате, пропитанной ее приторно-сладким запахом, имея приторно-печальную историю. Багровая жидкость постоянно течет по ее венам, являясь такой необходимой для жизни и разрушая ее в одно мгновение. Это ее проклятие. Несет с собой на нежных девичьих плечах. Напоминает. Она – жертва. Именно здесь она не личность. Здесь она потеряла себя. Смотрит на свой небольшой букет, обнимает. Аромат приятный, успокаивает. Медленно передвигается к дому. Дому? Теряя себя, теряя здравый рассудок. На кончике языка горечь. Предала себя. Нащупывает в кармане крест. Почему-то, именно сейчас он кажется слишком холодным, слишком тяжелым. Поднимает взгляд к небу. Моросящий дождь падает, разбиваясь в дребезги об цветы. Капельки – слезы, скатываются по лепесткам, унося за собой влагу этого мгновения.

***

Луна, отобрав в свои владения место на черном полотне неба, усыпанного миллиардами звезд, светила сегодня ярче обычного. Ветки деревьев размеренно стучали об окно, легкий ветерок завывал свою песнь, проскальзывая сквозь щели, обдувая оголенные плечи. Стая мурашек пробегалась по телу при каждом соприкосновении ветра с оголенной кожей, что контрастировало с обжигающе горячей водой. Пар поднимался над ней, опускаясь на зеркало, стоявшего напротив ванны. Повернув голову в сторону, взору открылось собственное отражение. Волнистые белокурые волосы были аккуратно закреплены розовой заколкой-крабиком. Лишь несколько прядей, еще более вьющиеся от влаги, спадали на спину. Бледность щек спала, красные пятна-кляксы расползлись по всему лицу, от шеи до кончика носа. Влажные пухлые губки приоткрыты, гладкая белоснежная кожа покрыта испариной. Подняв руку, провела ладонью по шее, еле дотрагиваясь. Синяки, окружая пару круглых ранок, были разбросаны, словно на холсте, буйством красок. Новые раны снова станут старыми шрамами, преследуя при каждом взгляде на свое отражение. Всплеск. Ушла с головой под воду. В ушах шум от бегущей из крана воды, а сердце готово вырваться из груди, ударяя своим стуком по барабанным перепонкам. Давно бы пора. Свет бьет по открытым глазам, воздуха в груди катастрофически не хватает. Вот сейчас точно придёт благословленное упокоение. Прости меня, Боже, ибо я согрешила. Темные пятна поплыли перед глазами, застилая взор туда, где птицы поют на ярком солнышке. Шум ручья и шелест травы. Яркие красные розы не вянут. Холодные руки обвиваются вокруг талии, вытаскивая из ванны. Прости меня, Боже, ибо я намереваюсь грешить дальше. Горячий воздух пронзил легкие, промокшие волосы прилипли к спине, а обрамляющие рубиновые глаза пушистые ресницы слиплись от воды и слез, бегущих по лицу. Даже если бы Юи имела всю силу воли этой планеты, ей бы не удалось остановить поток слез, мерно капающих на уже помутневшую от пены воду. Ей казалось, что все, что осталось из жидкости в ее теле – это кровь. Она бежит по венам, бурлит, она красная, она приносит ей смерть. Слез нет, она не плакала уже очень давно. Но сейчас они ливнем окатили ее с ног до головы, соль оставалась на щеках, на дрожащих губах. Лед коснулся ее лопаток, просочился сквозь кожу, дотронулся продрогших костей. Махровое полотенце опустилось на плечи, в нос ударил аромат свежесрезанных роз. От него всегда пахло так – розы, холод, желание сделать больно. Но ей не больно. Уже давно не больно. Волосы парня ощущаются как шелк, когда она проводит по ним тыльной стороной ладони. Ловит непослушную прядку, прокручивая меж пальцев. На свету они ярко алые, его глаза изумрудные, в них отражается она сама. Мурашки пробегаются по всему телу, когда она ловит его взгляд. Холодно. Болезненно холодно. Белоснежные клыки прокусывают нежную кожу в районе груди, вязкая жидкость хлещет. Ее слишком много в этом теле. Тонкие пальчики опускаются на загривок, сжимают податливые пряди. Не сильно, нет. Она не сильная. Она опускает веки, слышит шум ручья, шелест листьев, пение птиц. Где-то там, где-то далеко. Не здесь. Не в этой ванной. Здесь неправильно. Здесь пахнет приторно сладко. Розы прорастают из вен, они дурманят своим запахом. Белоснежно чистые, кроваво алые. В глазах темнеет, на языке оседает слой горечи, на плитку капает что-то красное, что-то неправильное. Мысли улетают в страну грез, и девушка обмякает в его руках. Нет, только не здесь.

***

Когда первые лучи вставшего солнца проскользнули в ее комнату, тяжелые веки, будто налившиеся свинцом, неохотно поднялись. Облизнув кончиком языка пересохшие губы, девушка пробежалась взглядом по помещению. Стоял полумрак, мертвую тишину нарушало только ее размеренное дыхание. Попытавшись привстать, девушка почувствовала тяжесть, что опоясывала ее тело, удерживая на месте. Гранатовые непослушные пряди были разбросаны рядом с ее головой, а острый нос утыкался куда-то в местечко между шеей и плечом. Бледные щеки, сомкнутые розовые губы. Ресницы почти незаметно подрагивают, брови сведены к переносице. Совсем кончиками заледеневших пальцев провела по лбу, в попытке разгладить хмурость. По позвоночнику пробежалась стая мурашек, когда взор потемневших зеленых глаз устремился на нее. -Почему ты здесь? Голос звучал будто издалека, осипший и тихий. При лучах раннего солнца можно было заметить бархат его кожи, ледяной и аристократично бледной. Правая скула, острая, дотронься – порежешься, словно светилась при этом бледном свете. Вопрос, так и повисший между ними, остался без ответа. Где-то над сердцем заныл недавно оставленный укус, покрывшийся корочкой крови. На прикроватной тумбочке стояла картонная упаковка клюквенного сока. Затянувшееся молчание прервал шорох пухового одеяла, когда парень, перекинув ногу через ее тело, устроился сверху. Его волосы находились в полном беспорядке, глаза, всегда горящие задорным огоньком, потемнели на несколько тонов. -Ты же знаешь, что принадлежишь только мне? Слова разрезали воздух, пропитанный сладким запахом роз. Мягкие губы прижались к ее невесомо, так, чтобы ее короткий выдох встал между ними недосказанными словами. Спустя, казалось бы, вечность, их губы слились в поцелуе, робком и настоящем. Под веками заискрились звезды, жар прилил к щекам, когда проворные холодные пальцы забрались ей под сорочку, сжимая тонкие ребра под грудью, потянулись выше, туда, где не было никого, там, где искрятся звезды в глазах, где слюна вязкая, как мед, там, где запредельно близко, невыносимо громко. Тихий стон прозвучал в тишине комнаты, когда только зажившая рана открылась под натиском аристократичных рук. Стало душно, совсем нечем дышать, воздух только между ними, его хватает совсем не на долго. Только на одно мгновение, когда их тела соединяются, сплетаются, кожа блестит от пота, она соленая под лепестками губ, порхающих по шее, груди, скулах. Лишь на одно мгновение, воздуха хватает лишь на них двоих, только чтобы сказать, что-то важное, что-то до боли в груди, до слез в глазах необходимое. Только они одни, и никого больше нет. Они, и боль, текущая по венам, в соках, в слезах, в мольбах и прощении. Размеренные движения тел, изучены все па, мелодия двух сердец слилось воедино, выливаясь в нажатие клавиш пианино. Мелодия их больной любви играет сегодня лишь для них двоих.