Одни друг у друга остались

Дайнслейф вечно мёрз. Боль, его вечная спутница, прошивающая всю правую половину тела, уже утратила силу голоса — он научился просто не замечать ее, как вечный шум где-то вдалеке — она не шла ни в какое сравнение с бесконечным холодом, от которого было не укрыться. Холод, кажется, поселился у него под кожей, особенно там, где кожа истончалась и чернела, походя на прозрачную осеннюю листву подбитых морозом ветвей. Холод был страшнее боли, страшнее хромоты — с каждым годом, с каждым десятилетием поражённая проклятием нога все чаще затекала и подкашивалась, все чаще Дайнслейф едва не заваливался набок из-за резкой боли в колене. Однако холод, спокойный, тихий, не колючий, а даже ласковый, был хуже всех последствий проклятия. Скорее всего, в нем проклятие и крылось — замерзать, будто старое дерево на высохшей, вымерзшей земле. Даже в самый жаркий день его бил озноб, заставляя кутаться в плащ и зарываться носом в стоячий воротник. «Как же тебе не жарко?» — как-то раз спросила его Путешественница. Дайнслейф лишь снисходительно усмехнулся в ответ. На Драконьем Хребте, где холод мог стать смертельным для кого угодно, Дайнслейф лишь чувствовал, что стало совсем немного прохладнее обычного. Здешний мороз, как и многие вещи в этом проклятом мире под проклятым небом, не мог его прикончить, поэтому он часто бродил по заснеженным тропам, зябко втягивая голову в плечи. Даже огонь костра не мог согреть его вечно дрожащие от мороза руки. И тем удивительнее было встретить на Хребте Принца мела, который даже не знал, что такое холод.

***

Дайнслейф сидел в углу небольшой лаборатории, тускло освещенной несколькими пойманными в банки феями, и привычно обнимал себя за плечи, с прищуром рассматривая суетящегося у стола алхимика. Светлые, пушистые волосы собраны на затылке, плащ, похожий больше на халат, небрежно повязан на пояс. Совершенно неживое создание что-то смешивало в своих мензурках, периодически бормоча под нос и сдувая падающую на глаза прядь волос. Альбедо не обращал внимания на Дайнслейфа. Дайнслейф, вероятнее всего, просто не существовал в его картине мира, такой структурной и математически верной. Или, максимум, был ошибкой в этой картине мира. — А если... Вот так?.. Альбедо что-то записал на страницах блокнота, а затем вновь вернулся к своим склянкам и реактивам, не замечая, что за хрупкими стенами их убежища начинается снежная буря. Дайнслейф и укрывался от нее — несмотря на свое бессмертие, он не хотел бы сейчас разгуливать по горам, когда от мелких острых хлопьев снега никуда не деться. «Я должен приглядывать за тобой, Мел.» «Не стой на ветру.» Альбедо сам указал, где Дайнслейф мог сесть, и даже вручил ему тонкое шерстяное одеяло, однако тут же отстраненно и строго приказал не мешать. Капитан стражи несуществующей уже страны пожал плечами и тихонько сел в углу, завернувшись в одеяло, которое, конечно, не помогало справиться с холодом. Дайнслейф прикрыл глаза — от усиливающегося шума ветра начала болеть голова, будто ее сдавливали обручем. С каждым десятилетием он становился все более зависимым от погоды, старел... Если о старости можно говорить в его положении. В каморке алхимика было по-странному уютно, хоть и пахло странно. Дайнслейф сидел на низкой шаткой скамье в окружении старых книг и подшивок с записями, полевых дневников и справочников, рядом печально кружила в банке пойманная фея, озаряя помещение теплым мерцающим светом. Дайн постучал по мутному стеклу, и фея метнулась к его руке. Он не почувствовал никакого тепла, исходящего от ее алых крыльев. — Мел... Как долго будет продолжаться эта чертова буря? Альбедо ответил не сразу, только когда закончил переливать из одной склянки в другую какую-то мерцающую жидкость. — Я просил не мешать. — и, чуть-чуть погодя: — Долго. Всю ночь. Дайнслейф устало вздохнул. Перспектива сидеть здесь всю ночь рядом с потенциально опасным алхимиком была не из лучших, но и не сказать чтобы отличалась ужасами. В конце-концов, он же не будет мешать... Дайнслейф подпёр голову ладонью, стараясь принять более-менее устойчивое положение, после которого тело не будет пронзать болью, и уставился на запертую фею. Почему-то ему стало ее ужасно жаль. Надо же, Большой Человек (что ужаснее всего, даже и не человек вовсе) не привел ее к ее дому, а поймал и заставил освещать и согревать жилище. Практически предательство от бога, смешно с металлическим привкусом горечи. Дайнслейф снова опустил веки. Уснуть он точно не сможет, проклятие лишило его сна ещё пару сотен лет назад, кажется, что он вообще не нуждался во сне. Он прислушивался к тихому скрипу пера — Альбедо записывал результаты своего загадочного опыта — и думал о том, насколько же жалок в глазах алхимика. Даже внешне. Ободранный дикий зверь, замерзающий и хромой, ни в какое сравнение с идеальным творением рук человеческих. Он засматривался иногда на лёгкие, пушистые волосы Альбедо, его горящую тусклым золотом метку на шее и — вот же, дожили — восхищался. Творение рук человеческих во всем обгоняло творения богов, затмевая их своим неживым совершенством. Идеальный человек перед ним вдруг фыркнул и обиженно пнул стол, с досадой убирая непослушные волосы за ухо. — Неожиданный исход... Плохое качество реагентов или что-то не просчитано? Он огляделся в поисках своей ассистентки, окликнул ее: — Сахароза! Что ж ты будешь делать... Алхимик одернул сам себя — конечно ассистентка в Мондштадте и теперь вряд ли доберется сюда до окончания бури. Раздосадованный, Альбедо надел толстые перчатки, собрал свои склянки и уселся прямо на промерзшую до состояния камня землю, которая служила им полом убежища. Он стал методично, с величайшей осторожностью отмывать пустые колбы и реторты с помощью какого-то состава, пахнущего травами и морозом. Дайнслейф завороженно следил за движениями его рук, и в голове тихо, из глубины веков звучал голос медика из родных земель, который осматривал первые признаки болезни на его руке: «В кисти человека двадцать семь косточек, а сухожилия и не пересчитать! Это настоящий механизм, которым за всю жизнь не научишься нормально владеть. Куда там железяки делать с такими ловкими руками...» — Мел? Альбедо поднял голову, всем своим видом говоря «ты обещал не мешать» и «еще одно слово и пойдешь на мороз». — Опустим то, что я просил меня так не называть. Что? — Не давай мне повода, хорошо? — голос стал хриплым, грубым, как только что содранная кора дерева. Альбедо не ответил, ему было интереснее пятнышко на дне изогнутого сосуда, которое было никак не достать ни руками, ни маленькой щеткой. — Как-то... Одни мы остались. Ну третий ещё... Давай что ли... Альбедо тяжело вздохнул и отвернулся. Дайнслейф понял, что, скорее всего, зашёл на запретную территорию, нарушил некие границы и, вместо того, чтобы сломать лёд, только ещё больше разлил тот холод, который постоянно носил в себе. Он затих и положил руки, поражённую проклятием, вечно сведенную судорогой, и пока здоровую на стекло, разглядывая фею. Казалось, что Дайнслейф отключился ненадолго, убаюканный ревом бури, потому что, когда он открыл глаза, Альбедо сидел у его ног, прислонившись затылком к колену. Дайнслейф дернулся, едва не оттолкнув алхимика, и понял, что тот, вероятно, задремал в таком положении — Альбедо не отреагировал на его сухой негромкий вскрик. — Мел? — тихо позвал он. Алхимик не ответил. Склянки были аккуратно разложены на столе, все свечи были погашены, каморку озаряли только феи, они же должны были не дать им, заведомо бессмертным, умереть от холода. Даже забавно. Дайнслейф постучал костяшками пальцев по стеклу, проверяя реакцию феи и алхимика. Альбедо не шевельнулся, так и сидел, подогнув ноги и положив голову на чужое колено. Дайнслейф осторожно расправил лежащее на коленях одеяло и набросил его краешек на плечо алхимика, горько усмехнулся своим механическим действиям и потрепал светлые, невесомые волосы на макушке Альбедо. Всё-таки одни друг у друга остались.