Время ведьм

- Да нет тут никаких воющих душ! Заткнись и иди спать! – Храй похлопал оруженосца по спине и ушел развязывать дорожный мешок. Гальмунд, же, привалившись к дереву, постепенно выцветал из просто бледного в белый. Не справившись с собой, он достал из потайного кармана стеганки флягу и сделал два больших глотка. Стало только хуже. Они были в безопасности, пока шли пустошами, пока им попадалось жилье и обозы купцов. Даже в угрюмых окраинных лесах и Срединном пределе не было такого явного, физического ощущения чужого взгляда на себе. Ну да, Храй же бесстрашный сэр-Меч-рассвета-и-заката, тьфу, зла не хватает. Что его меч сделает, когда злые когти болотных жителей утянут их бессмертные сути, их души – прямо в топь? Когда они станут лишь огоньками, по этим топям бродящими? Гальмунд сплюнул и попал в какое-то редкое растение, все в красных волосках и безвременно почивших мухах. Такое же росло в горшке на окне у королевского алхимика. Гальмунд плюнул в него ещё раз, но попал себе на одежду. Взгляд оруженосца вперился в горизонт. Обезображенные бесформенными, мшистыми и уродливыми деревьями, топи уходили вдаль, насколько хватало взора. Занимался лиловый с желтыми проблесками рассвет: Храй, как знающий человек, сказал, что идти надо ночью. Мол, он уже через подобное проходил, и не раз. Гальмунд так хотел ему верить – и так боялся, что это окажется не более, чем байкой. Тучи из комаров и мошек отражались в прогалинах, заполненных водой и блестящих предрассветным небом. Непонятной породы деревья, словно тюремщики, склонились над их маленьким лагерем. Даже лошадей не взяли, подумал Гальмунд. Отвратительно пахло болотом. Храй же тем временем разжег костер и встал на стражу. Рядом со стоянкой выпирали из земли древние валуны, большие, серые с черным, покатые, все во мхах, будто с бородой, как у Храя. Гальмунду они напоминали о древних силах природы. Одним только взглядом здоровяк убедил оруженосца, что участь пасть от руки Меча-рассвета-и-заката – это все же страшнее воющих душ. Парень подошел к костру, выбрал место посуше, завернулся в плащ и прикрыл глаза. Отблески и треск усыпили его чересчур быстро – а может, виновата усталость, которую всегда дарит долгий путь. Он проснулся от пения. Женского пения. Сначала Гальмунд подумал, что это просто хороший сон: в силу возраста и темперамента ему часто снились девушки. Потом он – о, боги, сохраните и пощадите жизнь и душу его – увидел. На самом большом и мшистом камне танцевала нагая дева, но из-за топной дымки и насекомых рассмотреть тело или лицо было непростой – нет, даже невозможной задачей. Только волосы, совершенно прекрасные, иссиня-черные, метались и переливались. Песня тоже лилась и сыпалась, мягкая, струящаяся, и голос был таким нежным! А Храй, весь грязный и с лицом деревенского дурачка, подтанцовывал, стоя по пояс в трясине. Гальмунд отметил, что господин и друг его увязает все глубже и глубже, во всех смыслах. - Храй! Храй, утопнешь же ко всем чертям! – оруженосец вскочил и кинулся вызволять воина из болота. Но, запутавшись в плаще, парень упал прямо к ногам поющей незнакомки. Сердце екнуло так сильно, что Гальмунду отдало в горло. Со спины, от шеи и до ягодиц, у девы не было ничего – ни кожи, ни мышц, только окровавленный скелет. Та – хоть бы что, поет нежно и подтанцовывает. Гальмунд с отстраненным отвращением смотрел на красно-коричневое сердце, клетку ребер, клочки плоти на костях… А туман сгустился и вгляделся в гостя черными лицами мертвецов. Гальмунд вскочил и завопил так, будто это он сам был воющей душой топи. - Храй, тупорылый ты хрыщ! – оруженосец ворвался в трясину, сбив рыцаря с ног. С гулким хлюпом оба рухнули в глубины топи. И, вынырнув, вместе с ряской и прочей гадкой зеленью болот, Меч рассвета-и-заката выплюнул и наваждение. Черные тени мертвецов склонились над ними, словно подражая увядающим деревьям. В глазницах горели болотные огни. - Гальмунд, что стоишь, нахрен, как на ярмарке?! Бежим, блять! – завопил Храй, и, схватив оруженосца за руку, рысцой унесся прочь. Гальмунд же как не силился удержаться на ногах, все же больше оставлял борозду в топкой почве. Рассвет горел, яркий и кровавый. Болото выло тысячей тысяч голосов.