Вопли

      Освещение в баре оставляло желать лучшего. Людей было не так много, но от них было не так тошно, чем от Миши. Боже, даже в обычные дни субботы, когда я решил выйти в люди, сразу же вспоминал его.       На небольшой сцене играл одинокий парнишка, лет не больше 20. Чёрная гитара, на которой были видны пятна, оставленные кажется от грязных пальцев и другой грязи. Гитару уже ничем не спасёшь. Разве что новая покраска. Интересно, где он нашёл деньги на такую дорогую вещь?       У парня был болезненный вид: костлявое тело, бледная кожа и чёрные грязные волосы, завязанные в тугой высокий хвост. У того до ужаса свисал свитер, а брюки были велики, что можно ужаснуться от этого вида.       Всё ли у него хорошо? Не голодает ли? Это ли хорошая жизнь в Советском союзе?       Я отвлёкся от своих мыслей, когда рыжий веснушчатый бармен принёс большую кружку пива. Он улыбался так широко, как один из тех клоунов, которые ездят в цирках на гастролях.       — Вижу, вам нравится здесь, — сказал он, внимательно разглядывая меня.       Возможно, это было невежливо и некультурно с моей стороны игнорировать его, но промолчать и не обращать внимания на него было для меня лучшим решением за последние 30 лет.       Бармен, тот самый рыжий веснушчатый парень хмыкнул как-то странно и ушёл в сторону сцены.       Парнишка с болезненным видом хрипло и заунывно пел песню о Блокаде Ленинграда. Слишком грустная песня и такая подходящая для такого места.       В голове было пусто. Я ничего не чувствовал по этому поводу, будто бы это было одно большое чёрное пятно в моей жизни. А где-то в груди сердце бешено заколотилось от любого напоминания о тех страшных годах, тех страшных голодных и холодных дней.       Но, я попытался уйти в свои мысли и думать о чём-то другом. За это меня в юности часто ругал Миша. Он сверкал своими голубыми глазами и хмурил брови, когда я в очередной раз не слушал его. Тогда, я часто представлял себе то, о чём не должен был.       А в детстве я наоборот внимательно слушал каждые рассказы о походах и войнах, которые произошли ещё до моего рождения. Тогда, я мечтал о том, что когда вырасту, смогу также участвовать в этом и быть таким же героем, как и все другие знаменитые личности.       Конечно, то время давно минуло и быть на месте тех людей мне не хотелось. Наоборот, я каждый день молюсь Господу Богу, чтобы такого не произошло ни со мной ни с кем-то ещё.       — Как ваше имя? — от меня всё-таки не отстал тот рыжий бармен, нагло выводя из моих мыслей.       Он не смотрел на меня впритык, как бывает с другими людьми. Он не беспокоил меня своим внимательным разглядыванием и наглой улыбкой, от которых мне хотелось блевать. Наоборот, он лишь посмотрел на меня один раз и вернулся к своим делам, в которых не стоит ввязывать меня.       — Александр, — ответил я и сам же удивился. Моё имя, наречённое моим отцом, с которым ко мне обращались многое время. Я сказал это незнакомому человеку.       — Какое банальное, но интересное имя, — сказал парень и усмехнулся зачем-то. — Так зовут моего младшего брата. Всего 9 лет, но такой уже бойкий.       — Приятно знать, что ваш брат носит такое же имя, как и у меня, — мне не было приятно. Не было и отвратительно. Скорее, просто всё равно. — А ваше имя?       — Моё имя дал мой дед. Грозный мужчина, человек войны. Меня Семён зовут. В честь одного друга этого деда, — Семён говорит много, я заметил. Он не отвлекается от работы, но любит говорить. — Могу поинтересоваться, сколько вам лет?       — Я не хочу говорить об этом, — поспешно сказал я. Тема возраста всегда была для меня больной темой. Что в детстве, что сейчас.       — Хорошо, Саша. Мне вот 23, — его мой ответ не смутил и не обидел. Будто бы, ему было всё равно. Может, так и есть. — Скажешь, наверное. Взрослый парень, надо бы семью заводить, работу приличную найти, а не пиво разливать в барах. Может, если скажешь, ты и будешь прав.       Его тяготит то, что у него нет семьи и работы? Хотел бы я иметь такую проблему, а не всё это.       — Не мне решать.       Тот болезненный мальчишка уже встал со стула и крепко прижав гитару к себе, ушёл. Он сильно сутулился, пока шёл в сторону выхода. Семён помахал ему и что-то сказал, но тот парнишка не обратил никакого внимания.       — Он хороший, просто не очень любит внимание, — сказал он. Сказал достаточно громко, отчего его слова услышали большинство людей в баре. Людей было не так уж и много.       — Раз не любит внимание, зачем выступал? — кружка пива осталась наполовину пуста. Пиво я не сильно любил, отдавая предпочтение дорогому вину или шампанскому.       — Песни, которые он пел, писала его мама. Он рассказывал, что та мечтала пойти на большую сцену, чтобы спеть их, но к сожалению не успела. Умерла от пневмонии, когда тому было всего 8 лет. Печальная судьба у женщины. Она ведь Блокаду пережила, — вздохнул Семён и сделал глоток пива из своей кружки.       Ничего больше не сказав, он ушёл обслуживать других людей. Например, тому толстому на вид мужчине в солидном костюме и с чемоданом в руках.       Зачем-то в памяти у меня возникло лицо маленькой жизнерадостной малышки, которая просила меня читать ей сказки.       Я читал ей. Читал, когда на улице были слышны обстрелы и взрывы бомб. Читал, когда она прибежала ко мне и сказала, что её матушка умерла. А потом, она читала мне те сказки, когда детей уже смогли вывезти из города в более безопасное время. Больше, я не видел её.       И вспомнил глубокий голос Миши, когда он, после пожара  был таким тихим и отрывистым, что у меня возникало чувство, что он вовсе шепчет.       "—Слыхал ли в сумраке глубоком Воздушной арфы легкий звон, Когда полуночь, ненароком, Дремавших струн встревожит сон?..       Читал Миша, внимательно следя за каждым словом, что было напечатано в журнале. Лицо его было спокойно, а тело раслабленно.       Сидел он на скамье, которая была выкрашенна в белый цвет. Вокруг рокотали кузнечики, в саду пели птицы. На улице было свежо, так свежо, как не бывало долгое время после жаркой недели.       На Мише были одеты сюртук вишнёвого цвета, чёрные брюки без всего лишнего, белая накрахмаленная рубашка и жилетка под цвет сюртука. Его золотистые волосы прибраны назад, открывая вид на его лицо.       Ах, как оно прекрасно. Белая кожа без единого изъяна, лишь ожоги после того случая. Ясные голубые глаза. Чуть пухлые губы с розоватым оттенком, которым предавал блеск одно приятное масло для губ, благодаря которому они не будут сухими.       — Вы могли бы почитать и сами, Ваше Величество, если бы не смотрели на меня, — я тут же отвлёкся от своих мыслей. Миша уже не читал, смотря на меня. На его губах играла лёгкая усмешка.       — Помолчите, Михаил Юрьевич. Я хочу услышать вас, — сказал я и ровно сел, не позволяя, чтобы моя спина была неровной.       И тут я снова услышал хриплый и глубокий голос Москвы:       — Дыханье каждое Зефира Взрывает скорбь в ее струнах… Ты скажешь: ангельская лира Грустит, в пыли, по небесах! О, как тогда с земного круга Душой к бессмертному летим! Минувшее, как призрак друга, Прижать к груди своей хотим."       И снова, я не был там, где было моё воспоминание. Я не был в одной из беседок Зимнего Дворца, в компании Миши. Я не был уже Ваше Величество и Александром Романовым.       Я был в неприметном баре, где уставшие и одинокие люди приходили сюда отдохнуть после тяжёлого дня. Рядом не было Миши, он вообще был где-то далеко от меня и от самого себя. И я не был уже Александром Романовым, что дали мне это имя ещё при рождение. Я не был даже Санкт-Петербургом.       — Люди тут оживились. Что-то произошло? — я спросил Семёна, который стоял недалеко от меня.       — Ты сейчас увидишь то, ради чего приходят многие люди сюда, — сказал он, протирая кружки.       Я смотрел, как люди начали о чём-то говорить, кто-то подходил к стойке и просил у Семёна ещё пива. Рядом вскопошились несколько девушек, которых я не замечал ранее.       — Скоро начнётся. Интересно, что она расскажет сегодня? — услышал я восторженный голос девушки. Я повернулся в их сторону, отчего они сразу засмущались.       Когда я перевёл взгляд на сцену, то увидел как на неё идёт пожилая женщина в ярком расписном платке, завязанный прямо на её голове. На ней было надето чёрное платье и чёрная шаль. Она шла плавно, спина была ровной. Словно, ей не было сложно идти и нести груз своей жизни.       Когда она присела на стул, который стоял посредине сцены, ей принесли тёплый клетчатый плед.       В зале стало тихо. Даже не было слышно не одного дыхания и биение сердца.       И тут по залу пронёсся громкий пронзительный вопль полного страдания.       "Михаил Юрьевич шёл впереди меня, каждый раз оглядываясь назад, чтобы посмотреть, не остал ли я.       Ушли мы от царской семьи достаточно далеко, куда-то направляясь. Я не знал, куда мы идём и для чего. Михаил Юрьевич ничего не сказал мне, но бросил лишь короткое:       — Идемте, Ваше Величество.       Сейчас же мы шли по каким-то болотным местам, осторожно переступая пологие места. Я вспомнил о подвиге Ивана Сусанина и сразу же представил в своей голове, что Иван Сусанин это Михаил Юрьевич, а я поляками, которые пошли за ним ради нахождения Царя.       За такое меня бы точно отругали. Когда я увидел проблески одной деревни, Михаил Юрьевич сразу остановился и посмотрел на меня.       В мою сторону полетела тёмная накидка с капюшоном.       — Наденьте её, Ваше Величество. В таких местах вы должны быть полностью скрытым, раз вы часть царской семьи, — сказал он и накинул на себя капюшон, полностью скрыв от меня его лицо.       Я проделал то же самое и удивился тому, что эта накидка была такой длинной.       Мы шли по узкой дорожке деревни и мимо нас пробегали деревенские детишки. Они были моего возраста, некоторые чуть помладше или постарше. Они о чем-то говорили и весело смеялись, чему я им искренне завидовал.       Когда они никому не обязаны, когда у них есть целая свобода, завидовать мог каждый.       — Не отставайте, — услышал я голос Михаила Юрьевича и сразу поспешил за ним.       Через некоторое время мы очутились около старенького домика, который чуть ли не качался из стороны в сторону. Он был тёмный от сырости.       — Когда войдёте, Ваше Величество, вам нужно поздороваться. И не оглядывайтесь слишком открыто. Так живёт каждый человек в деревне, — сказал Михаил Юрьевич и ждал, когда я войду в дом.       Ступая по старым доскам и отворив дверь, мне в нос ударил запах свежих пирожков. А потом, не яркий свет от лампады.       — Здравствуйте! — сказал я.       Ответа не последовало, но когда вошёл Москва, закрывая за собой дверь, я увидел одинокую старушку, которая сидела около своей печки.       — Здравствуйте, молодые люди. Вы чего-то хотели? — спросила она. Голос её был добрым, чуть хриплым и гнусавым.       — Здравствуйте, Феодосия. Мы слышали, что вы Вопльница и рассказываете былины, — сказал Михаил Юрьевич за моей спиной, отчего я вздрогнул. — Мы хотим услышать их.       — А что мне будет взамен? — прошелестела женщина.       — Ничего. Разве что нынешнему поколению расскажете и покажете знаменитые на всю Россию Вопли и былины наших богатырей.       — Проходите, молодые люди, — усмехнулась старушка и я почувствовал несильный толчок в спину.       Я сел за стол и увидел пирожки. Они были такие румянные, свежие и вкуснопахнущие.       — Бери, малец. Совсем недавно испекла их, — сказала старушка, когда я увидел её взгляд на себе.       Получив разрешение от Михаила Юрьевича я взял пирожок и откусил его. Он был таким свежим и вкусным, а капустная начинка очень сытной.       — Значит, хотите Вопль услышать, как я вас поняла.       — Да, Феодосия. Вы правильно нас поняли. Про вас много кто говорил, что вы поёте их, а этот молодой мальчик никогда не слышал их.       — Какая досада, что не слышали, — усмехнулась старушка и я почувствовал касание на своём плече. — Вы же хотите услышать это, да?       Я не знал, о чем они говорили всё это время, но я кивнул.       Когда с пирожками было покончено, старушка, чьё имя было Феодосия села около печки, отчего яркий свет пламени освещал её старое сморщеное лицо.       И тут я услышал прознительный крик. Вздрогнув я внимательно слушал каждое распетое слово и целое предложение.       Песня была кажется о женщине, которая потеряла своего сына в бою. Каждое слово, она растягивала и пропускала через себя. Словно, она пережила это. Я представил, что перемещаюсь во времени и нахожусь там, где убили молодого воина. Я словно видел убитую горем мать.       В небольшом доме старушки Феодосии пахло свечами, свежой выпечкой и травами."       Я чувствовал запах того дня, тех дней, когда мы ходили с Мишей в ту деревню, в тот дом, где нас встречала Феодосия. Она пела мне разные Вопли, рассказывала былины и зачитывала наизусть Житие.       Как и та пожилая женщина, которая сидела на сцене и после пронзительного Вопля рассказывала о Куликовском сражение. Её слушали все, кто был в баре. Те девушки, которые сидели недалеко от меня. Тот толстый на вид мужчина с чемоданом. Несколько мужчин и женщин, которые были в баре. Семён, который позабыл о пиве.       Даже я, слушал ту женщину и пропускал через себя все знакомые мне Вопли и былины, которые я знал наизусть.