Маленькое лживое чудовище

Крепус отправился в Лиюэ вечером понедельника. Дилюк выбежал на террасу, чтобы помахать ему на прощание. Кайя воспользовался тем, что Аделинда все еще занималась уборкой, пробрался в винные погреба и стащил бутылку редкого выдержанного вина. Он принес ее в свою комнату. Дилюк к тому моменту успел расположиться у него на кровати с книгой и поднял взгляд, когда Кайя вошел. — Не пей слишком много, — сказал он без особого пыла. Естественно, Кайя сделал именно это. Дилюк был настроен крайне неодобрительно, но соизволил выжечь алкоголь из крови Кайи, что только лишний раз показало, как легко он поддавался на Кайины неразумные просьбы. Было слишком легко этим воспользоваться. — Не говори отцу, — сказал Кайя, опьяненный наполовину вином и наполовину предвкушением. — Не скажу, — пообещал Дилюк. Уши у него горели красным. Кайя рассеянно потрепал его по волосам. Не то чтобы его действительно заботило это вино. Вся затея была тестом — испытанием из двух частей, призванным проверить, сойдет ли это ему с рук и что сделает Крепус. Кайя лгал куда больше, чем стоило. Крепус никогда на это не велся. Самым худшим было не попасться на вранье, а ощущать на себе усталый взгляд Крепуса — тот будто поверить не мог, что Кайя до сих пор пытался это провернуть. Крепус даже не требовал от него правды, просто смотрел на Кайю с этим ужасным выражением лица, означавшим, что он знал про обман и ради них обоих собирался притвориться, будто поверил. И Кайя открывал было рот, чтобы сказать правду, но слова отравляли его раньше, чем успевали вырваться наружу, так что он продолжал врать. Это должно было сработать. Он не понимал, как Крепусу удавалось каждый раз ловить его на лжи. Поэтому: вино, одна из самых дорогих бутылок в доме. А затем несколько тщательно подделанных несмотря на похмелье документов. Дилюк затею решительно осудил, но за процессом наблюдал со смесью удивления и восхищения. Кайя не озаботился тем, чтобы отрепетировать с Дилюком свою версию событий. Крепус редко спрашивал Дилюка о таких вещах, разве что в серьезных ситуациях, потому что тот был абсолютно, до идиотизма честен во всем. Иногда Кайе хотелось свернуть ему шею. (Иногда Кайе хотелось, чтобы Дилюк свернул шею ему, но эту мысль он хранил в уголке разума, предназначенном для того, о чем не мог позволить себе думать. Дилюк был лучшим человеком, чем Кайя заслуживал, и его следовало оставить в покое. Кайе хватило бы сил воспротивиться порыву уничтожить Дилюка, но для этого предстояло сперва уничтожить себя. Он боялся, что до этого дойдет, и в то же время боялся, что этого не случится.) Какую бы сделку ни отправился заключать Крепус, все прошло гладко. Он вернулся в хорошем расположении духа и повел Дилюка и Кайю ужинать в Гот Гранд. Они говорили о вине, о рыцарях, о книге, которую читал Дилюк. Все это время Кайя нервничал, высчитывая и подгадывая время своего признания под те факторы, которые работали против него: выражение лица Дилюка выдало бы его сразу. Это означало, что придется подождать, пока они доберутся домой. А к тому времени Крепус будет чуть более расслабленным, чуть менее внимательным, что даст Кайе преимущество — ему пока недоставало смелости, чтобы играть на равных. Ему для многого недоставало смелости. Стоило им вернуться в поместье, как Дилюк поднялся наверх и лег спать. Крепус же принялся перекладывать документы на столе и сделал жест, означавший, что он хотел выпить вина — лучшая возможность, о которой Кайя мог мечтать. — Ах да, — сказал он, выбирая бутыль, — пока тебя не было, приходил этот человек из Фонтейна — Крис Фенворт. Он взял бутылку урожая восемьдесят седьмого года. — В самом деле? — пробормотал Крепус, взяв протянутый Кайей бокал и откинувшись на спинку кресла. Кайя усилием воли сохранил расслабленный вид. — Мне будет ее не хватать. Я собирался открыть ее на семнадцатилетие Дилюка. — У нас осталась еще одна такая бутылка, — заметил Кайя. — Эта была отложена на твое семнадцатилетие. Кайя невольно залился краской и порадовался, что Крепус в этот момент не смотрел на него. — Он заплатил больше ее стоимости. Уверен, я это переживу. И у нас все равно еще есть урожай семьдесят второго… — Даже не думай об этом, — фыркнул Крепус. Кайя начал расслабляться. Он знал, что вопросов о чеке не последует — Крепус рассчитывал, что все продажи будут учтены, и не зря. Кайя обо всем позаботился. Крепус протянул ему свой бокал. — Можешь выпить немного в качестве награды за заключение выгодной сделки. — Тут Крепус выпрямился и бросил на Кайю тот самый взгляд, которого он боялся. Взгляд, который означал, что Крепус раскусил его ложь и намеревался подыграть — на этот раз даже не ради публики, а просто чтобы не ранить его гордость. — Как ты узнал? — выпалил Кайя. — Откуда ты всегда знаешь, что я вру? Крепус приподнял бровь. — А ты соврал? Кайя покраснел. Он что, сейчас себя выдал? — Ты откуда-то знал. — Хммм, — Крепус снова протянул ему бокал, на этот раз чуть более настойчиво. Кайя взял его, не пригубив вино. — Если бы я тебе рассказал, то выдал бы свой секрет, не так ли? — Я подделал чек, — мрачно сообщил Кайя. — Я все сделал правильно. — Ты подделал чек? — нарочито мягко переспросил Крепус. Кайя опустил голову. — Я имею в виду… — Покажи мне его, — сказал Крепус. В его голосе не было злости. Он был, в сердцах подумал Кайя, худшим отцом на свете. Настоящий отец разозлился бы. Поколотил бы Кайю даже за четверть того дерьма, которое Крепус спускал ему с рук каждый день. Он покопался в документах на столе. — Вот этот? — Да-а, — с подозрением протянул Кайя. Крепус изучил чек. — Должен сказать, это очень хорошая подделка. Но мне интересно, как ты этому научился. Кайя пожал плечами. — Логика и практика? — Тебе в самом деле стоит выпить, — Крепус кивком указал на бокал в руке Кайи, и Кайя дернулся, пролив немного вина на запястье. — Не лучшее применение для твоего впечатляющего интеллекта, но я не могу винить тебя за скуку. Кайя залпом допил то, что оставалось в бокале, сохраняя невозмутимое выражение лица несмотря на жжение в горле, и напомнил: — Ты так и не сказал, как тебе удалось раскусить меня. Крепус, казалось, задумался. — Пожалуй, большинство людей не сумело бы. Я бы тоже не смог, не знай я тебя. — Так ты не веришь мне, потому что я всегда вру, — перевел Кайя. — И не важно, сколько усилий я прилагаю. — В его голосе слышалась горечь — слышалась против воли. Он был обманщиком; не ему жаловаться, что с ним и обращались как с обманщиком, даже собственный отец. — Ты не всегда врешь, — возразил Крепус. — Ты говоришь правду, когда это важно. Кайя покраснел. — Я не понимаю. — Ты часто врешь мне, — признал Крепус. — Будто хочешь, чтобы я поймал тебя на лжи. Кайя попытался найтись с ответом и не смог. — Не думаю, что ты сознательно этого добиваешься, — продолжил Крепус оскорбительно мягким тоном. — Но я бы не понял, что ты врешь, если бы ты сам не хотел этого. Кайе хотелось, чтобы потолок рухнул и погреб его под собой. Это было невыносимо, попросту унизительно. Казалось, ему снова одиннадцать, и он все еще пытается понять, чего эти люди от него ждут — и снова вспомнилось это ужасающее осознание, что никаких ожиданий не было и его просто любили несмотря ни на что. Мысли путались. — Конечно, — продолжил Крепус, — я не единственный, кому ты врешь — и готов поспорить, что остальные тебе верят. Но кто-то должен знать тебя лучше других. Думаю, ты и сам это понимаешь. — Нечего тут знать, — зло ответил Кайя. — Все ведут себя так, словно я, ну… хороший. Словно я со временем стану лучше, а не хуже. Ты не можешь утверждать, что знаешь меня, и при этом сидеть тут и вести себя так, будто… — Кайя, — перебил его Крепус, — остановись. — Я ужасный человек, — прошептал Кайя. Я уничтожу этот город. — Это не так, — возразил Крепус. — О, Кайя. Ты ведь знаешь, что мы в самом деле любим тебя. Кайя схватился за край стола, пытаясь восстановить равновесие. Перед глазами странно плыло. Вы не должны, подумал он, но не смог произнести слова вслух. Они осели в животе, разъедая его изнутри. Он собирался причинить им боль. С чего бы им любить его? Какая разница, хотел он этой любви или нет? Как этого желания могло быть достаточно? — Иди сюда, — мягко позвал Крепус. Было неловко стоять в объятиях человека, сидящего в кресле. Кайе было все равно. Он не мог выдавить ни слова, и ничто вокруг не имело смысла. Он просто чувствовал себя маленьким и уставшим, и будто давился едой перед ломившимся от угощений столом, не в состоянии проглотить кусок и мучаясь от голода. — Если собираешься солгать, — негромко произнес Крепус, — то постарайся поверить в свою ложь. Кайя издал невнятный звук. Что за отец станет говорить такое? Что за человек будет учить предателя лгать? И все же он невольно испытывал благодарность — он вдруг обнаружил в себе безоговорочную веру в то, что Крепус говорил ему только правду.