Златой союз

Храм, расположенный на вершине горы Кая пустовал столько, сколько Чимин себя помнил. Он был еще совсем ребёнком, когда семье пришлось укрываться от пелены дождя под прочной крышей. Отец и старший брат отдали поклоны Желтому Императору, зажгли единственную не отсыревшую палочку благовоний и помолились, спрашивая дозволения остаться. Палочка благовонии не погасла, и ее приятный аромат заполнил небольшую комнатку, где они остановились, что считалось лучшим знаком для потерявшихся путников. Это яркое воспоминание надолго закрепилось в памяти Чимина: догорающая палочка, синие, почти черные от воды одежды отца и теплые руки матери, расчесывающие его волосы. В ту ночь, охваченный волнениями, переживший бурю и нашедший успокоение в объятьях старшей сестры, Чимин уснул самым мягким и нежным сном. Его навещали духи предков, раздавали советы жрицы, и даже сам Алый Император удостоил Чимина своим визитом. Наутро мать и сестры посмеялись с его смелых и невинных надежд и попросили больше не возвращаться к обсуждению глупых выдумок. Он, как один из сыновей клана Пак, подчиненных действующему императору, повзрослев, станет сначала воином, а после и претендентом на роль приближенного к Ким Намджуну офицером или кем-то званием выше. Чимин не понимал, почему ему предначертана именно такая роль. Он был краше своих сестёр, лучше играл на гуцине, умело обращался с веерами и знал все традиционные танцы — парные и одиночные. У Чимина не дрожала рука, когда надо было красиво писать иероглифы, он ловко сплетал слова в стихи и мог наизусть прочитать несколько книг. Однако ни добрый нрав, ни уступчивость, ни гибкий ум не помогут ему занять место одной из сестёр и принять не положенное мальчику место наложницы. Ему доводилось видеть, как девушки одна за одной получают отказы от обворожительного, но совершенно не заинтересованного в их компании Ким Намджуна, наследника императорского трона. Последней была его сестра — Пак Чжихё. Семья не примет второго такого позора — одна из кузин ранее также не получила одобрения от бесчувственного Намджуна и, не найдя для себя утешения в работе по дому, сбросилась со скалы. Чимину едва удалось отговорить сестру идти её дорогой, но и возвращаться под родительское крыло — верная погибель. Все, что её ожидает, — это бесконечно вежливый поток упреков и ссылка в дом красных фонарей. Такой судьбы Чимин сестре не желал. Он знал, что Ким Намджун не притронулся к ней ни разу, вежливо отказываясь от ночных приглашений в покои. Даже на прогулках он сопровождал Чжихё лишь необходимый минимум, умело лавируя в правилах этикета и прикрываясь важными мужскими делами, куда ей — женщине — пути нет. Только одного лишь знания мало, а словам отвергнутой девушки никто не поверит. Чимин всю ночь провёл в печали, вознося молитвы богиням в надежде, что на рассвете наследник сменит своё решение и навестит сестру, предложив помолвку. Этого не случилось. Всё, что они могли сделать, — это помочь Чжихё сбежать, чтобы сохранить остатки своей чести. Оставив сестру собираться, Чимин решил попробовать последний зов, отчаянный и горький, полный сожалений и тающих надежд. Накинув на плечи женское ханьфу, он сбежал из дворца. Кому принадлежало одеяние, Чимин не знал — это просто оказалось первой попавшейся под руку вещью, а её цвет гарантировал неприкосновенность. Красный во дворце могли носить только сам император, его семья, невеста и еще некоторые одаренные почестями лица. Скрыв лицо вуалью и подобрав валяющийся на земле алый с бубенчиками зонтик, он отправился в единственный в мире храм, который поможет ему восстановить справедливость. Ступени, покрошенные временем, выстилались под его ногами как прямая дорога. Усталость покинула тело, а мысли занимала только обреченная тоска. Чимин задумал немыслимое, но в этот самый миг — переживающий за семью, после целой ночи утешения сломленной отказом сестры и напуганный возможными словами родителей — он не видел иного пути. Его алые одежды развевались подобно флагу, который поднимает вражеская армия, вызывая главенствующую династию на бой. Среди белого тумана, застилающего землю этим ранним утром, он пылал подобно путеводному огню в ночи. В его шагах и намерениях было слишком много силы и вседозволенности. Наблюдай искусный художник этот вид, он написал бы картину, знаменующую главный переломный момент в истории правления династии Ким. Возможно, в руках такого человека была бы и сила, способная остановить подъем на гору Кая такого простого и решительного юноши, как Пак Чимин. Этими вопросами никто и никогда не будет задаваться — он свершит задуманное и затеряет имя среди блеклых страниц истории. Чимин крепче сжал в руке кинжал. Ножны для него он потерял где-то по дороге к храму, совершенно не обращая внимания на такого рода мелочи. Он был полон решимости идти до конца, выжимая из своей жизни все до последней капли — смерть ждала его в любом из вариантов. Или как предавшего семью сына, или как воина, погибшего от вражеского клинка. — Я просто сам выбираю время, — как мантру повторял про себя и вслух Чимин, завершая подъем. — Я сам выбираю судьбу. Площадь перед храмом не изменилась. Все такая же пустынная, с полуразрушенными каменными перегородками и лишенными жизни домиками. Зал для медитаций, галерея для молитв, личные покои монахов — всё покрылось пылью и паутиной. Перед входом в главный храм возвышалась статуя Желтого Императора. Никто не мог сказать наверняка, существовал ли он: проповедующих его учение последователей не осталось, записей, картин или накарябанных на дощечках старых хроник — ничего не было найдено на оставленной территории. Только голые стены, нетронутая временем статуя и слепая вера. — Мне больше некого просить, — замерев подле статуи, начал Чимин. Пара слезинок скатилась по его щекам, но он резко и зло стёр их. — Мне не к кому обратиться, и все, что я имею — это себя, свое чистое тело и невинную душу. Статуя безмолвствовала. Чимин и не ожидал божественного вмешательства, неожиданного благословения и теплой руки в волосах — всё это он получил в далеком детстве. И только потому, что тогда он был полон уверенности: сон — не просто фантазия, не просто выдумка его сознания, а что-то большее — предложение помощи, поддержка. Только поэтому сейчас он стоял перед Желтым Императором. — Я знаю твоё имя, — продолжил тихо говорить Чимин. — В библиотеке императорского дома хранится множество книг, а ничтожного младшего сына не воспринимают как серьезную помеху. Я думал, что ты лишь выдумка, забытая история, но… Я нашёл легенду одного поэта. Его считали безумцем, он всем рассказывал о встрече с тобой и твоим драконом. Он не оставил своего имени, только записи с историями об Алом Императоре Чон Хосоке. Чимин затаил дыхание. Он надеялся, что сейчас что-то изменится: поднимется ветер, на макушку упадет снежинка или же совсем невероятное — статуя оживет и подаст ему руку, но, увы. Даже после произнесения вслух дрожащим от волнения голосом имя первого императора ничего не изменилось. Только туман уходил, покидая рассветное время. Его хрупкая ладошка сжалась на рукоятке кинжала. — Даже если мой поступок глуп, я не отступлю, — упрямо продолжил говорить Чимин. — Наследник императора Ким Намджун умен, красив и будет великолепным правителем, только его холодное сердце убивает всех девушек. А его отец — великолепный правитель, но спускает такое поведение сына с рук и не требует определиться с невестой. Но, — его голос дрогнул, — но если небеса покажут императору своё решение, если дракон спустится на землю впервые спустя столько лет, у него не останется выбора! Чимин говорил пылко, он верил, что та легенда не врет. Строки, прочитанные в пыльном углу тайной библиотеки, отпечатались в его сердце наглухо. Чтобы успокоиться и настроиться на верный путь, он мысленно воспроизвёл прочитанное: «златоглазое солнце греет его ладони — император из первых, тех, кто начало помнит, правил мудро и верно, честно и справедливо, и в глазах его тёплым светом искрилась сила: приходили к нему, почитали его закон. так, однажды в его покои ступил дракон. обещал драгоценности, земли, меха и злата, и нужна ему за все это одна лишь плата: клятва верности, клятва честности, клятва долга. он служить обещал, стать нежнее и мягче шелка, обещал разделить на души любую долю. император свою в ответ изъявляет волю: «встать с тобою плечом к плечу почитаю честью, но другие тебя обожгут, златоглазый, лестью: не внимай их слову, бойся того, кто молвит. проведут они лишь дорогой огня и крови» в тот же день заключён был первый златой союз, и не видел ещё мир этот прочнее уз. приносил император людям покой и счастье, а дракон за спиной берег его от ненастий, оборачивался на шее тугой стрелой, и в глазах у него огонь полыхал литой. шаг за шагом, и снова — к чести, к победе, к миру, только даже святой из святых заплатит виру: император свою главу положил на меч. и одно попросил у дракона: детей беречь. так, когда первый сын на отцовский престол встаёт — у подножия трона дракон златоглазый ждёт. из столетья в столетие, снова стоит и снова, и на шее висит обещание, как окова, императора выбирает теперь дракон — и всегда непредвзят, и всегда непреклонен он. но однажды он видит искру в других глазах. и в себе не находит сил, чтобы отказать. проливается кровь. покидает дворец дракон. и не нужно гадать, что случиться должно потом. полуночным видением, тусклым, как лунный гребень, возвращается он на страницы златых молебен, замирает, последнее слово своё велит: «я своё обещание выполню, только быть лишь достойному мною выбранному теперь. и довольно отныне над волей моей людей». закрывает свои глаза золотой дракон. но пророки слагают: проснётся, вернётся он, стоит только достойному в руки корону взять, и тогда на круги своя всё вернётся вспять. только главный оракул, сильнейший за семь веков, говорит: «он вернётся лишь если прольётся кровь, кровь невинной, себя что жертвою принесла. не боящаяся, не прячущая лица, в своей вере, своём отчаяньи, в зле, в огне. и осталось нам лишь дождаться её теперь» если сможет её император достойным быть — златоглазый дракон ему снова начнёт служить». — Если сможет её император достойным быть, — шептал Чимин последние, завершающе очертание стиха строки, — златоглазый дракон ему снова начнёт служить. Я! Я невинен, я добровольно отдам всего себя — и тело, и душу — только прошу… Наследник императора Ким Намджун достоин, кто если не он, дракон? Чимин верил в прочитанное. И то, что тело его не пробивала дрожь страха, а тонкие пальчики легко и уместно обхватывали рукоятку клинка, лишь подогревало решимость. Он глубоко вдохнул местный воздух, впитывая травяной, свежий, не затхлый запах, и так же медленно выдохнул. Осмотревшись, приметил полусгнившую молитвенную скамеечку и решительно перенёс её из темного угла на площадь перед статуей. Когда-то давно матушка рассказывала, что истинно святая земля слепит неверных. И если на неё ступит нога грешника — тот в миг лишится зрения, белки его глаз вытекут, а пустые глазницы станут предупреждением для всех, кто пожелает повторить его подвиг. Чимин не верил в эти слова. Он знал, что его отец, один из мелких чиновников, принимал денежные подарки и помогал особо ретивым людям подняться наверх. Себе он оставил теплое местечко под солнцем и не жалел ни о чем. Однако, когда они приходили в храм молиться или же возносили дары предкам, его глаза оставались нетронутыми священным светом. Чимин с милым пыхтением устанавливал скамейку на положенное место и продолжал думать. Когда они всей семьей скрывались в этих землях, отец так же не получил проклятья — напротив, дела его пошли в гору с той ночи. Было ли это знаком, что к их семье относятся со снисхождением местные божества? И если да — не причина ли в том, что он должен принести себя в жертву ради Империи? Со вздохом устроившись коленями на скамеечке, он поднял в последний раз глаза на Алого Императора. Чимин не врал себе, мог лукавить вслух, не договаривать, оправдывать свое желание умереть высшим благом, но правда была в том, что ему до воя, до крика хотелось свободы. От глупых девичьих мыслей сестёр, от чувств, от рамок, куда гнали его правила, от выбора и ответственности. От невозможности самому ступить подле императорского трона как равному. — Твоя земля была священным местом, в ней царили покой и вера, — начал Чимин. Он с нежностью погладил острое лезвие клинка, оцарапавшись, но не чувствуя боли. — Тебе преклонялся дракон, ты подчинил себе ветра, моря и людей. Алый Император, ты был велик и оставил после себя великое наследие, так давай вернем его. Чимин на мгновение задумался, как лучше воспользоваться клинком, но быстро отринул глупые мысли: он проткнет им живот. Так поступают мечники, предавшие веру своего господина, так поступит и он. Желая большего для всего царства, он тем не менее предает малое — семью, от которой бежит. — Пусть моя кровь будет достойной, а жертва не напрасной, — напоследок сказал Чимин и, не думая больше, направил нож в живот, к месту, где должно формироваться золотое ядро. Он не был одарён, но прекрасно знал, что даньтянь — это сосредоточие жизненных сил, поэтому целился именно туда, чуть ниже пупка. Одежды быстро окрасились алым, под стать ханьфу, а руки окропились кровью, но Чимин не чувствовал боли, и считал это добрым знаком. Перед глазами все поплыло, а тело стремилось повалиться на землю, но он держал себя в одном положении. Чимин сложил руки в молитвенном жесте и отчаянно зашептал. Он говорил тихо, не надрывая голоса, зная, что тот, кто должен, — услышит. Он позволил слезам литься ручьем, сердцу — гореть огнем, а душе — метаться. Чимин верил, и вера его была слепа. Более он не жаждал ответа, встречая распахнувшиеся объятья темноты. Раскинув руки в стороны, он напоследок впился мутнеющим взглядом в равнодушные глаза Алого Императора. Чимину чудился вспыхнувший на каменной коже рисунок дракона, казалось, что воздух наполнился тысячами искрящих пылинок, а по щеке его мазнул длинный черный ус. Находясь на грани жизни и смерти, Чимин не был способен принять открывшуюся правду. Он завалился на спину, прощаясь с рассветным небом. — Долго же я спал, — молвил обретающий плоть дракон, и слова его эхом разнеслись по пустынной площади храма. — Но недостаточно долго, чтобы встретить с пробуждением закат империи, да, император? Окаменение не ответило и своему давнему спутнику. Дракон недовольно фыркнул и ступил передними лапами на площадь; склонился, обдал спертым дыханием Чимина и мягко прикоснулся к его лбу горячим ртом. Жизнь, мягко утекающая через открытую рану, хлынула обратно. — Возвращайся, душа. Жадно хватая немеющими губами воздух, Чимин в неверии смотрел перед собой, часто моргая. Дракон. По его морде сложно было читать эмоции, и сомкнувшиеся веки не помогали понять обуявшие дракона чувства. Его кожа наливалась цветом, темнела, чернела и по её массивным чешуйкам уже начали расходиться золотистые линии изящного плетения. Дракон взмыл в небо, и Чимин задержал дыхание, не в силах поверить в то, что видит. Дракон перед ним сворачивался в несколько колец, вырисовывая знак бесконечности, разминал лапы, а после стряхнул пыль и дыхнул полупрозрачным огнем. Воскресив воспоминания о том, каково это — быть собой, он, наконец, открыл глаза, являя миру их прекрасный золотистый свет, что так восхваляли мудрецы, поэты и простолюдины. Его взору предстала вся поднебесная, и одним выбивающимся пятном была алая ханьфу, накинутая на плечи забывшего, как дышать, Чимина. — Дракон… — Чимин не знал, позволено ли говорить, можно ли смотреть на божественного спутника Алого Императора, должен ли он попросить о смерти или же рассказать, зачем пробудил дракона. Чимин застыл на месте в нелепой позе и растерянно смотрел, как дракон плавно опускается с небес. Спустившись на землю в облике прекрасного юноши, дракон небрежным жестом скопировал одеяния Чимина и плавно расправил несуществующие складки. Босыми ступнями он познавал мир, впитывая холод камня. Ладонями ощупывал воздух и слегка дергал кончиком носа, вдыхая запахи. Дракон был в этом храме не один, пусть его способности осязать далеки от звериных, когда приходилось оборачиваться человеком, но почувствовать собрата он мог. — Ты не оставил меня в одиночестве, да, брат? — мягко улыбнувшись, спросил в пустоту дракон и проводил взглядом скользнувшую между домиков тень. — Буду ждать нашей встречи. Сказания не врали: если правильно позвать — дракон ступит на землю. Чимин позвал правильно: призвал не только дракона, но и следующую по его следам тень. — А ты, юноша, — дракон лукаво посмотрел на Чимина, — отчего же решил покончить с собой? Мне хватило бы и капли крови, не стоит покидать этот мир столь драматично. Не любил это со времен императорства Хосока, такой был глупец. Чимин едва нашёл в себе сил подняться, чтобы не валяться на земле. Он всё ещё перебирал в голове десятки слов, надежд и немыслимых просьб, которые не в силах произнести. Имел ли он право говорить при драконе? — Глупые детишки, — дракон широким жестом обвёл порушившийся храм, — разрушили мой дом, не предоставили достойного проводника, разворовали земли, которые мы с таким трудом защищали и отбивали, — Чимин подпрыгнул на месте от того, с каким негодованием дракон осматривался, — как думаешь, ребёнок, может мне просто всё тут сжечь? — Нет! — в ужасе выкрикнул Чимин и подскочил к дракону на непочтительно близкое расстояние. Они были примерно одного роста, и это знание немного приземлило. — Нет. Я… я… мне хотелось спасти Империю, а не уничтожить! — Спасти Империю, но убить себя, — дракон покачал головой, — до чего же вы глупы. Ваша жизнь столь коротка, потому цените её, — Чимин крупно вздрогнул от ласкового прикосновения ладони дракона к лицу. Тот, словно впервые, касался с осторожной нежностью, изучая ранее недоступное. — Ты красив, умён и определённо многое можешь предложить императору, так отчего ты решил столь глупо умереть? Чимин покраснел от комплиментов и неловко посмотрел вниз. Ноги дракона всё ещё были босы, и пусть это было неправильно, но он завороженно смотрел, как между пальцами проскальзывала свежая трава. Не только ноги — весь дракон был прекрасен. И в божественной и человеческой форме. Набравшись решительности, Чимин поднял голову и принялся рассматривать лицо напротив: горящие желтым глаза с невероятным лисьим разрезом, аккуратный нос, мягкий рот с полной нижней губой. Чимин покраснел, поймав себя на мысли, что дракон намного краше наследника трона. — Я тебе нравлюсь, — дракон довольно кивнул, — это хорошо, потому что теперь мы с тобой связаны, юноша. — Связаны? — Чимин знал только одно определение этому слову, и чаще всего им обозначался брак. — Почему? — Потому что ты — тот, кто меня призвал, тот, кто дал своей крови, чтобы я мог воскреснуть, тот, кто стоит сейчас рядом и рассматривает меня, думает о том, насколько я красив, — дракон говорил всё это с ухмылкой и проскальзывающими в голосе нотками превосходства. — Моё имя Юнги, и теперь, Чимин, ты мой супруг. От удивления Чимин приоткрыл рот, и Юнги воспользовался этим, чтобы оставить на губах лёгкий, едва ощутимый поцелуй. Первый поцелуй в жизни Чимина. — Ты столь невинен, — Юнги провёл подушечкой пальца по щеке, — мне это нравится. И не переживай о сестре, я благословлю её на удачу в странствиях. А нас с тобой никто не увидит, если мы того не пожелаем. — Но мой дом… — Твой дом теперь тут, — Юнги качает в сторону полуразрушенного храма, в котором они находятся, — для всех ты сегодня умер, Чимин. Для всех, кроме меня. Твоё тело найдут совсем скоро в одном из покоев императорского дворца, и это запустит цепь событий. Ты же этого хотел? Чтобы императорский сын Ким Намджун доказал, что он достоин трона, верно? — Да, но… — Любое событие должно иметь начало, — Юнги мягко обхватил его вокруг талии, — наше начало — это твоя смерть. Ты же сам выбрал свою судьбу, верно?