Сны о лете

Кайе снится сон: Ночь теплая, и в воздухе висит обещание лета. В это время года звезды сияют ярче, окропляя темно-синее небо серебряным и белым. Они проносят свет луны через вселенную, рассказывают историю о двух мальчиках на уступе скалы, откуда открывается вид на виноградники. Или, по крайней мере, так ему кажется – будто он в центре мира, где царит покой, а его проблемы и горести это всего лишь обломки, поднятые порывами вечно кружащего ветра. Несмолкающий шелест листвы приносит с собой уханье сов и стрекот сверчков, наполняя ночь звуками. Это мгновение – одно из тех, которые, как надеется Кайя, не закончатся никогда, пусть это и глупая надежда. Но оно совершенно, и зная, что никакое совершенство не вечно, Кайя позволяет себе ненадолго забыть о благоразумии. Рядом с ним, скрестив руки за головой, лежит на траве Дилюк. Он не смотрит на Кайю, наблюдает, как путешествует по небу одинокое облачко, неспешно плывущее сквозь темноту. Кайя мог бы смотреть на Дилюка целую вечность. Он всегда завидовал тому, насколько выразительным было лицо Дилюка – решительно сжатая челюсть, сведенные брови, теплый блеск его глаз. Напряжение в плечах с тем же успехом могло бы принадлежать самому Кайе – он мог проследить миг его зарождения в каждой затвердевшей мышце. Дилюк не боится рассказать миру, о чем он думает; у него нет скрытых мотивов или тайных желаний. С самого дня их встречи он всегда был до боли честен — если не на словах, то на языке тела, которое выдавало пытливому взору Кайи все, что Дилюк тщательно пытался скрыть. Сегодня ночной воздух разгладил морщинки на лбу Дилюка, а в уголках его рта не осталось и следа серьезности. Вся серьезность исчезла с заходом солнца, и сейчас Кайя любуется его лицом — этой ночью оно выглядит еще более юным, чем есть на самом деле. – Эй, Люк? – слова сами вырываются у него изо рта, хотя вообще-то не стоило бы. Разговор только потревожит мысли Дилюка, напомнит ему о тяготах жизни, которая сейчас кажется столь беспечной. И все же… Ощущение хрупкости и мимолетности момента пробирается от груди к горлу волной боли и ностальгии, от которых становится трудно дышать. В этом тоже есть нечто прекрасное, столь подходящее и бесконечному небу над головой, и им двоим — здесь, внизу, — и порожденному этим ощущению, что они единственные люди на свете. Мир был бы совсем неплох, останься в нем только Дилюк. Спустя пару мгновений Дилюк хмыкает в знак того, что слушает, и в нынешних обстоятельствах это лучшее, на что Кайя может рассчитывать. К тому же, только это ему и нужно. – Давай будем валяться так, даже когда станем старыми и седыми, ладно? Дилюк тихо фыркает. – Чего это ты вдруг? – спрашивает он. Кайя оказался прав: от его слов Дилюк в замешательстве нахмурился, расслабленное выражение сошло с лица. Но у Кайи не выходит сожалеть об этом. — Ты неромантичный варвар. — А ты несешь чепуху, — несмотря на эти слова, Кайя все равно слышит нежность в голосе Дилюка — она всегда резонирует внутри него самого и только укрепляет его чувства. — Неважно, просто соглашайся. — Почему это? — Потому что ты меня любишь, — Кайя старательно переигрывает, изображая несерьезность, пусть ему и отчаянно хочется, чтобы все это было правдой. Он практически слышит, как Дилюк закатывает глаза. — Ладно. — Значит, мы вернемся сюда, когда нам стукнет по сто двадцать, чтобы смотреть на звезды и говорить о чести и славе? — Дилюк снова хмыкает, на этот раз недовольно. Конечно, он отвергает эту идею даже в виде шутки. — Да о чем угодно, на самом деле, лишь бы мы вновь оказались здесь. — Как хочешь. Кайя даже не пытается скрыть улыбку. Дилюк вновь притворяется более невозмутимым, чем есть на самом деле. Это понятно по тому, как он слегка повернулся Кайе, отведя взгляд от неба. — Тогда это свидание, — говорит Кайя приторным голосом. Даже не глядя на Дилюка он знает, что тот хмурится еще сильнее, и от этого ухмылка Кайи становится только шире. Ночь по-прежнему тиха, и на сердце у него по-прежнему тяжело. Луна все так же сияет над их головами. И все же… И все же есть какое-то утешение в том, как плывут облака и насколько реальной ощущается близость Дилюка. И в том, что даже в неопределенном и опасном будущем Кайе стоит лишь протянуть руку, и он будет рядом. Впереди еще так много летних ночей.

***

Кайе снится сон: Иногда кажется, что они с Дилюком делят одно тело, что они всего лишь разные части одной сущности. Он не говорит этого вслух, знает, что это звучит безумно — будто он слишком всерьез воспринял стихи о любви, которые ему так нравятся. Но когда они с Дилюком стоят вот так, спиной к спине, окруженные особенно злобной шайкой хиличурлов, то двигаются легко, словно единое целое. Дилюк бросается в атаку, и Кайя уклоняется от жгучего пламени, которое пляшет над головой, плавит хиличурла, пока от него не остается лишь лужа. Меч Кайи с легкостью разрезает ремни их кожаных доспехов, заполняя все прорехи, где нет Дилюка, словно его полная, идеальная противоположность. Ему знаком каждый выпад, каждый крохотный жест — быть может, даже лучше, чем движения своего собственного тела. Скажи он кому-то, и над ним наверняка посмеялись бы. Кайя знает, что это звучит как строчка из древнего эпоса, истории о двух братьях — пусть не по крови, но во всем остальном. О них, вместе идущих в бой и вместе идущих по жизни, связанных узами крепче брака или семьи. Обычно это какая-то бессердечная чушь о странствиях вонючих дикарей, посвятивших жизнь насилию и абсолютно не способных жить цивилизованной жизнью. Но Кайя думает, что у него все может получиться. Когда они с Дилюком идут по улицам Мондштадта, их всегда кто-нибудь останавливает, чтобы поболтать. Восхищенные взгляды повсюду следуют за ними, и Кайя не раз становился свидетелем того, как очередная восторженная бабуля пыталась рассказать ничего не подозревающему Дилюку о многочисленных достоинствах своей внучки. Они оба не раз и не два заслужили признание со стороны старшего командования Ордо Фавониус. Если им поручают задание, никто не сомневается, что они его выполнят. Теперь никому и в голову не придет их разлучить. Кайя не может вспомнить, каково это — жить без Дилюка. Он знает тело Дилюка наизусть. Как тот стонет, отражая особенно сильный удар; как его ноги взметают пыль, когда он бросается вперед, тщательно балансируя клинок так, чтобы тот набрал необходимую инерцию. Он знает, что Дилюк спит на спине, подложив под нее кучу подушек, так что первое, что он видит при пробуждении, это дверь. Кайя знает ритм его шагов и глубину дыхания незадолго до того, как тот проснется от кошмара. Они знают друг друга вдоль и поперек. Каждая грань, каждый изгиб, каждый прерывистый вдох запечатлен в памяти Кайи. Иногда он праздно представляет, как они возглавят свои собственные подразделения, или, если чувствует особую смелость, представляет Дилюка магистром. У Кайи нет таких амбиций. Когда он мечтает о собственном будущем, то видит себя стоящим в тени, позади Дилюка, чтобы перехватить ножи, которые мир несомненно будет пытаться вонзить ему в спину. Он будет наблюдать. Контролировать ситуацию. Он отражает предназначенный Дилюку удар и оборачивается, чтобы обезглавить нападающего. Дилюк, не оглядываясь на него и по-прежнему следя за ходом сражения, издает невнятный звук в знак благодарности. Им суждено быть такими — двумя сторонами одной медали. Они тяжело дышат, опираясь на рукояти мечей, на лицах улыбки, вызванные азартом боя. В своей гордыне Кайя жалеет, что не может услышать, как быстро бьётся сердце Дилюка, не может заставить своё биться в унисон, чтобы они больше никогда не теряли связь, не выбивались из единого ритма. Когда Дилюк вот так вытирает пот с бровей, оставляя на лице след из грязи и крови, Кайя хочет, чтобы это ему принадлежала честь промыть порез на виске. Чтобы существовал способ изучить Дилюка изнутри. Переведя дыхание, они убирают мечи в ножны и отправляются в долгий обратный путь до штаб-квартиры Ордо Фавониус, где их уже ждёт Джин. Они идут, опираясь друг на друга — бедра соприкасаются, руки переплетены. Шаг за шагом, пока усталость не размывает очертания их одежды и границы их кожи, они, по крайней мере, разделяют обратный путь.

***

Ему снится сон: Когда он просыпается, его окружают белые хрустящие простыни и мягкая подушка. Он зарывается лицом в перья в попытке стряхнуть остатки сна и медленно разминает руки и ноги, чувствуя, как двигается вместе с ним одеяло. Кайя не торопится, наслаждаясь ощущением пробуждения в свежей постели. Обратив лицо к окну, он смотрит на кусочек чистого голубого неба. Солнце давно взошло, и утренние лучи щекочут нос Кайи, его ресницы. Это будет замечательный день. Гора одеял рядом с ним начинает шевелиться, сперва осторожно, потом все решительнее, пока среди них не показываются рыжие волосы Дилюка. Он выглядит хмурым, даже больше, чем обычно, словно погода чем-то лично его оскорбила. На самом деле, думает Кайя про себя и улыбается, это не слишком отличается от его обычного выражения лица. Он будет чуть посговорчивее, когда выпьет свой утренний чай. Однако прямо сейчас он решительно отбрасывает одеяла, хоть и не делает никаких попыток встать с постели. Вместо этого он переворачивается на спину и томно потягивается, его обнаженная грудь — настоящее зрелище. Кайя принимается обводить очертания мышц просто чтобы подействовать Дилюку на нервы — как следует начать выходной, так сказать. В конце концов, все становится гораздо интереснее, если добавить немного остроты. Кайя ведет руками от груди к бокам, — где, как он знает, Дилюку щекотно, — и готовится к ударам взметнувшихся конечностей. Неважно, настороже он или застигнут врасплох, Дилюку всегда удается задеть что-то жизненно важное, и это каждый раз заставляет Кайю задыхаться от боли. Но сам Кайя считает, что оно того стоит. Однако на в этот раз вместо того, чтобы непроизвольно ударить Кайю, Дилюк хватает его за руки и плотно прижимает их к своим бокам. — Наглец, — хрипло ворчит он спросонья. От этого с внутренностями Кайи происходит что-то сложное и потрясающее. — О, но ты ведь и сам знаешь, что тебе нравится. Дилюк издает звук, возможно, означающий «и я не знаю, что такого сделал, чтобы заслужить это», но уголок его рта дергается, выдавая, что на самом деле он доволен. С растрепанными волосами и полуприкрытыми глазами он похож на видение, вызванное вином — слишком соблазнительное, чтобы существовать в реальности. — Ты собираешься меня тут весь день продержать, Люк? — Может быть. А затем он переворачивает их обоих, своим весом утопляя Кайю в бесконечном океане белизны. Кайя ощущает щекой его горячее дыхание, волосы Дилюка обрамляют их, словно занавес. Кайя вертится в попытке поймать его губы в поцелуй, пока Дилюк водит его за нос, каждый раз отклоняясь чуть дальше, чем Кайя может достать. Несмотря на усталость, глаза Дилюка отражают утренний свет, искрятся той страстью, которая так восхищает Кайю, и всеми возможностями грядущего дня. Когда ему надоедает гоняться за Дилюком, Кайя легко вырывается из его хватки и тянет за свисающие пряди в знак нетерпения. На этот раз Дилюк позволяет вести себя, добровольно подается вперед, когда Кайя прижимается к его рту, сперва целомудренно, затем обводя языком нижнюю губу. Их тела идеально подходят друг другу — широкие плечи Кайи и стройная фигура Дилюка. Их языки сталкиваются у Дилюка во рту. Даже оставшийся после сна привкус не может отвлечь их — в конце концов, они превращаются в клубок из рук и ног, а потом Кайя лениво перебирает волосы Дилюка, уткнувшись лицом ему в шею. Теперь в комнате так тихо и так невозможно светло, что Кайя не уверен, болят у него глаза или сердце. Дыхание Дилюка над ним замедляется, а значит, тот снова погружается в сон, но Кайе вдруг становится все равно. Он поворачивает голову к окну, наблюдая за проплывающими облаками. Кайя знает, что из-за требований взрослой жизни и обязанностей, которые они сами на себя возложили, такие утра будут редкостью. Он намерен украсть для них каждую свободную секунду. Он эгоистично хочет присвоить себе ту часть Дилюка, которой не будет больше ни у кого: хочет себе его ночи, и его утра, и чтобы он никогда не целовал никого другого. За окном завершается утро и набирает силу летний ветер, вечно играющий меж виноградных лоз и камней, путающийся в листьях деревьев и в волосах садовников. Иногда Кайя слышит в нем обещание, что ничто не останется прежним. Тогда он беззвучно смеется, пытаясь удержать то, что есть. Он отводит взгляд от окна и крепче обнимает Дилюка, смотрит, как мерно поднимаются и опускаются его плечи, и вдруг ощущает тоску по суровому холоду зимы.

***

Кайя просыпается резко, одна рука на рукояти меча, другая уже призывает кристаллы льда — они вращаются вокруг пальцев, отражая малейший намек на свет в темной комнате. Пульс эхом отдается в ушах в ушах, его быстрое тум-тум-тум-тум сильнее притупляет чувства. Но комната пуста. Лишь несколько звезд виднеются в окне. Недостаточно, чтобы ясно видеть, но достаточно для осознания того, что в комнате только он сам и безжалостный барабанный бой его сердца, призывающий встать, защищаться, сражаться. Но кому он должен противостоять? Он тихо фыркает, испытывая смесь раздражения и горького веселья. Его комната в штаб-квартире Ордо безопасна настолько, насколько это возможно по нынешним временам — защищена толстыми стенами и охраняется опытной стражей, часть которой он тренировал лично. От действующего магистра Джин его отделяет только один этаж, и всего две двери — от кокетки Лизы, библиотекаря, чья комната полна эротических романов и полупустых чернильниц. Едва ли найдется опасность, с которой они трое не справятся с их умелыми руками и его навыками. Кайя не чувствует себя в безопасности. Вместо этого его разум сосредоточен, словно в разгар битвы — ждет удара, которого не будет, жаждет убийства, которого не случится. За долгие годы он научился ненавидеть такие ночи. Когда-то в ночи вроде этой он поднимался и тихонько открывал дверь в спальню Дилюка. Часто он не оставался там насовсем, а просто сидел на краю постели и смотрел на Дилюка, слушал, как его глубокие вдохи раскатами грома заполняли ночную тишину — до тех пор, пока под утро его не начинало клонить в сон. Тогда он пробирался обратно, заворачивался в одеяло и притворялся, что его обнимают чьи-то руки. Когда он был ребенком, то представлял мягкое объятие матери, чье лицо больше не мог как следует вспомнить, или лежащие на плечах ладони Крепуса, казавшиеся такими большими в сравнении с его собственными. Позже ему хотелось приникнуть к спине Дилюка, уткнуться лицом ему в плечи, хотя бы на пару минут, в темноте, где никто не увидит его слабости. Раньше, когда они еще делили комнату здесь, в этом самом здании, он иногда будил Дилюка и, не обращая внимания на его ворчание, подбивал стащить угощение с кухни или вино из таверны. Они забирались на самую высокую башню и, чувствуя себя великанами в городе муравьев, смотрели, как стража совершает обход, наблюдали за выходками горожан, пока Кайя сочинял самые разные истории про их жизни, вплетая туда детали досужих сплетен, услышанных накануне. Дилюк по большей части молчал, лишь изредка отвечая что-то, поправляя или дополняя то, о чем говорил Кайя. Это было своего рода приглашение продолжать — до тех пор, пока летнее солнце не показывалось над горизонтом, пока они оба не падали в постели, и розовые рассветные лучи не заставляли волосы Дилюка сиять, словно нимб. Теперь ничего этого не осталось. Кайя позволяет льду в руках растаять, чувствует, как маленькие капли воды стекают по пальцам вниз, к локтям, пока не падают на одеяло, где высохнут и станут невидимыми. Прямо как пустота внутри, которую он так явно ощущает, глядя во мрак. До утра еще несколько часов. А Дилюк… Дилюк… Вздыхая, он откидывается на подушку. Кто знает, где сейчас Дилюк. Точно не Кайя, не в свете их последней встречи, не после того, как фигура Дилюка растворилась за завесой дождя, а затем он просто исчез. Кайя лежит неподвижно и ждет рассвета, ждет очередного летнего дня, полного смеха, работы и запаха пирога с ревенем, который печет Генриетта. Очередного дня бесконечного, необратимого одиночества. Иногда в такие ночи он вспоминает обещание, данное Дилюком всего несколько лет назад. И тут же упрекает себя. Оно мало что значит. Что бы ни случилось в прошлом и что бы ни принес рассвет, сейчас компанию ему составляют только собственные мысли. Точнее, мысли и воспоминания. Они омывают Кайю, пока он лежит в кровати и чувствует, как перестает хватать воздуха. Словно он тонет. Слишком уставший, чтобы и дальше сопротивляться, Кайя закрывает глаза и позволяет этому произойти. Ему снится кошмар.