Тепло холодного октября

      Поставив в угол конюшни метлу, Леви опустился на один из ящиков, стоявших недалеко от входа. Накопившаяся за день усталость дала о себе знать, и движение Леви оказалось не таким проворным, как ему хотелось бы. Тяжело сев, он обхватил себя руками: на дворе была середина осени, и по вечерам тепло быстро уходило, провожая солнце за горизонт. В открытую дверь конюшни задувал ветер, и Леви, зябко ежась, размышлял о горячем чае, который выдавали в столовой после ужина.       Ему хотелось обратно, в тепло, но причина оставаться в конюшне, пока на небе потихоньку зажигаются звезды, а во внутреннем дворе корпуса затихают голоса, была гораздо весомее, чем чашка чаю.       Через распахнутые двери конюшни было видно лишь часть внутреннего двора, и Леви время от времени косился на темный проем широких дверей главного корпуса. За те несколько месяцев, что он жил в казарме разведкорпуса, у него появилась привычка приходить на конюшню по вечерам, после основной работы, и подметать. Близость лошадей, больших и сильных, успокаивала его. И они, в отличие от людей, не косились на него, не шушукались и не сплетничали за спиной. Размеренное махание метлой успокаивало.       Глядя на небо над крышей, Леви краем глаза заметил, что от дверей отделился высокий темный силуэт. В осенних сумерках серое пятно мельтешило, будто гонимый холодным ветром летний мотылек.       — Ужин пропустил, — спокойно и тихо, не скрывая усталости, заметил присевший рядом с ним Эрвин.       — Да ладно, — пожал узким плечом Леви. — Утром поем.       — Сегодня не только картошку давали. Еще и по куску колбасы, — продолжил Эрвин, пропустив фразу Леви мимо ушей.       — С чего бы это? Что, король подох, и мы скорбим? — мрачно пошутил Леви.       — Нет, я выбил у начальства пайку для своего отряда. В качестве награды за хорошо проделанную работу. Да и вообще…       — Что — вообще? — уточнил Леви, уловив в голосе Эрвина какую-то деланную загадочность. Будто ребенку не терпится похвастать перед всеми.       — Колбаса у меня впервые вместо именинного торта, — негромко ответил Эрвин и усмехнулся. — Вот в такие времена живем.       — У меня всегда были только затрещины, — отозвался Леви. — Да один раз зубы выбили. Хорошо, что новые потом отросли.       Эрвин горестно вздохнул и хлопнул Леви по плечу.       — Так и сколько тебе теперь? — быстро, не давая ему времени на пустую жалость, сменил тему Леви.       — Трид… — открыл было рот Эрвин, но в тот же момент дверь конюшни звонко хлопнула, подхваченная ветром, и тяжелый кованый запор гулко лязгнул, ударяясь о петлю на двери. Конь за спиной Эрвина громко заржал от испуга, встав на дыбы и чуть не проломив передними копытами старую деревянную перегородку денника. Эрвин отскочил, сторонясь подков, и лишь Леви остался сидеть как ни в чем не бывало.       — Тише, мальчик, хороший мальчик, умный мальчик, это просто ветер… — негромким, глухим и монотонным голосом принялся успокаивать жеребца Эрвин. Осторожно огибая сбоку, он приблизился к животному. — Видишь, мы не боимся, и ты не бойся…       Осторожно протянув руку, Эрвин принялся трепать коня по загривку, с усилием проходя пальцами по позвонкам. Леви прикрыл глаза, стараясь не вслушиваться в его убаюкивающий голос, убеждавший жеребца в том, что все в порядке. Его начинало клонить в сон, но внезапно обрушившийся холод вдруг пробрал до костей, заставляя мелко дрожать.       — Замерз? — спросил его вернувшийся Эрвин.       — Да, ветер кусается, зараза, — кивнул Леви, чуть не прикусив язык стучащими зубами.       — Рано в этом году будет зима. Глядишь, скоро снег пойдет, — философски заметил Эрвин.       — Умгум, — неопределенно мыкнул Леви. Разговор о погоде казался ему каким-то слишком натужным, будто при дворе у господ ему зубы заговаривают.       — Курить будешь? — спросил Эрвин.       — Давай, — кивнул Леви, вытаскивая из нагрудного кармана помятую пачку. Эрвин, достав серебряный портсигар, вытащил одну сигарету и, чиркнув спичкой по шершавому краю, прикурил. Прикрыв рукой пламя, он протянул спичку Леви. Тот, укрывая огонек от ветра, накрыл ладонь Эрвина своей. От его пальцев пахло лошадиной шкурой. Леви глубоко затянулся, прикуривая, но отпускать руку Эрвина не спешил. Незаметно и неожиданно нежно для себя, Леви провел пальцами по тыльной стороне его ладони, цепляя огрубевшими подушечками пальцев выступающие вены и сухожилия. Эрвин, не обращая внимания на прогоревшую до пальцев спичку, не спешил убирать руку.       Леви задул огонек и сжал пальцы Эрвина, пытаясь унять боль от ожога. Они оба курили, глядя в пол, и лишь их касавшиеся друг друга пальцы выдавали ту бушующую сумасшедшую нежность, разрывавшую их обоих последние месяцы. Лишь кончики пальцев украдкой, пока никто не видит, могли рассказать то, что творилось глубоко внутри под нашитыми крыльями, под замшей куртки, подо льном рубашки, под кожей, плотью и ребрами. То, что горело ярко, бешено, не затухая, а лишь разгораясь, полыхая, но не сжигая дотла.       Докурив, Леви затушил окурок о землю и бросил в мусорное ведро у двери. Эрвин, наспех сделав пару длинных затяжек, последовал его примеру.       — В корпус пора. Холодина на улице, еще сляжем с простудой, чего доброго, — заметил он, поднимаясь. Пальцы, гладившие друг друга, запоминавшие каждый шрамик, каждую косточку и мозоль, отпустили друг друга для того, чтобы несколько дней спустя вновь встретиться в укромном полумраке конюшни, в углу, под полой уже не куртки, но теплого осеннего плаща.       Леви, кивнув, поднялся вслед за ним. Звенящая в ушах кровь разбудила, словно горн утренней побудки, разогнала остатки дремы и заставила разомлевшее от усталости тело собраться, очнуться и вернуться назад, в тот мир, где нужно было держать лицо и не позволять себе слабостей.