la découverte

Сегодняшняя ночь на редкость тихая и безлунная: нет ни криков ни в чем неповинных жертв, ни звука разрываемой плоти, ни мольбы о помощи или последнем покаянии. Кажется, сама луна, опасаясь нарушить столь хрупкое равновесие, прячется за редкими тучами. Сегодня Луи не слышит даже привычного уличного шума: лая гончих псов, стрекотания цикад или шелеста вековых деревьев. Сегодня, впервые за долгое время, даже призраки былого за его спиной молчат, плотно сомкнув обескровленные губы и нахмурив сморщенные, словно горящая бумага, лбы. Сегодня, впервые за долгое время, Лестат не беснуется, убивая людей ради забавы, чтобы посмотреть на его, Луи, страдания, а затем приумножить их и воспеть. Он сидит, не шевелясь, с тех пор как на плантацию опустились вечерние сумерки, и Луи любопытно, что ввергло его в такую задумчивость. Даже в неровном свете свечи Луи видит тени, залегшие под глазами Лестата, и, хоть лицо его являет собой непроницаемую маску без единой эмоции, он видит и глубокую задумчивость, складкой залегшую между бровей. Он сидит, чуть сгорбившись, словно вековая тяжесть всех принятых решений ложится на его плечи, и где-то на краю сознания Луи балансирует мысль о том, что он хотел бы разделить с ним всю вину, скорбь и стыд, которые он запрятал так глубоко внутри, что теперь стоять на месте – это значит сталкиваться с действительностью, которая потрясает. Мысль эта почти ужасает Луи, и он шумно втягивает пропахший гарью ночной воздух через нос. Лестат, похожий на древнюю античную статую, вдруг выпрямляется и с вызовом глядит ему в глаза. Луи возвращает ему взгляд, полный вызова и невысказанного вопроса, и Лестат улыбается, обнажая клыки. Кажется, что даже темнота, смотрящая на них со всех углов, ласково обнимает его за плечи, выказывая немое одобрение, словно сам дьявол восхищен его коварством. Они ведут эту игру без малого седьмой век, и Луи думает о том, кто из них проиграет первым, как раз когда Лестат совершенно бесшумно оказывается у него за спиной. Усилием воли Луи сдерживает колкость, зреющую на кончике языка, а затем позволяет холодной руке Лестата, покоящейся на его запястье, вести. – Чего ты хочешь, Луи? – говорит он, ослабляя хватку, а затем тянет его на себя, так резко, будто боится упустить момент. Их лица оказываются так близко, что Луи видит каждую отдельную темную крапинку в его глазах, каждую вену на его обескровленном лице. – Ты молил о смерти, и я даровал тебе её. Ты умолял об избавлении, и я одарил тебя им сполна. Скажи, чего же ты хочешь от меня теперь? – голос его походит на треск льда, и Луи больше не слышит там фальши, лести или насмешки – только искреннее желание узнать правду. Вопрос застает его врасплох, и он пытается отстраниться, но хватка на запястье усиливается. Он не хочет признавать, что с легкостью ушел, если бы захотел, вышел в ночь, чтобы больше никогда не видеть того, кто вверг его в ад, подарив новую жизнь. Того, кто спас его и проклял в одно короткое мгновение. Сначала они были друг для друга лишь способом скрасить вечность, теперь же всё изменилось, и Луи не знает, что послужило тому причиной – возможно, лишь их горящее желание, что подпитывал огонь ненависти и инакомыслия. Он ждет, смотрит на него напряженно и зло, сдерживая себя из последних сил. – Тебя. Я хочу тебя, Лестат, – ответ срывается с губ сам, и он знает, что пути назад не будет, когда с готовностью шагает вперед. Они оба знают это, заключая сделку с дьяволом во второй раз – на этот раз скрепив её поцелуем и кровью. Клятвой, столь же вечной, как и они сами.