World inside me.

«Чувства есть внутри каждого человека. Если они сильны, создаётся новый мир или, по-другому говоря, SEKAI».       Звук клавиш расстроенного рояля ударяет бьющимся хрусталём по ушам. Акито, стоящий рядом с Тойей, секундно морщится от громкого и, словно иголка, острого звука. Разрушенный концертный зал, где уже вряд ли смогут станцевать тысячи цветов со звонкими голосами людей под веселую, громкую музыку.

"Это мой мир, мой SEKAI".

      Реквием в ре-миноре льётся печальным шёлком из-под пальцев в кровавых мозолях. Даже без настройки инструмента он звучит хорошо. Мелодия, скорбящая по GwwXXXX, ворошит все воспоминания. Ковыряет ржавым лезвием словно гнойную рану, занося всё новые и новые заражения. Аояги становится всё тяжелее дышать. Хочется остановиться, но пальцы, словно боясь вновь ослушаться отца, продолжают свой перформанс, только ритмично ускоряясь.       Мозоли вновь стираются до крови, и вот на клавишах уже остаются красные пятна. Их всё больше, и больше, и больше, и больше, и больше, и больше, u Б0ЛЬШ3. Кровь капает с кончиков пальцев.

Кап-кап. Кап-кап.

      Подобно метроному на столе.

Кап-кап. Кап-кап.

      Погода внутри мира становится хуже. Впервые за все свои пребывания в мирах Акито видит, как резкие порывы ветра начинают кидать мелкую кафельную пыль. Становится мерзко и противно, холод раздевает не просто до кожи, а до самых внутренностей. Нет осадков, есть только пустой ветер и мороз, от которых некуда спрятаться. Стёкла поспешно трескаются, царапая своими осколками кожу Шинономе и с омерзительным звоном падая на пол.       Мир начинает искажаться и ломаться.       Вместо картин теперь полностью чёрные, поглощающие весь оставшийся свет полотна. На стенах и колоннах начинают открываться человеческие глаза. Их зрачки устремлены на пианиста, которого охватило мерзкое с приторной воздушной стекловатой воспоминаний безумие.       Тойя дрожит, кусает потрескавшиеся губы, но уже не может остановиться без посторонней помощи. Ему всё отчётливее кажется, что за его спиной стоит вовсе не Акито, а отец с rezakom.

Октава от фа, восьмая пауза, аккорд до-ми-фа диез, секунда малая ре-ми б3М0л..

      — Прекрати бредить! — Истошный крик кое-как пришедшего в себя Шинономе заставляет хоть немного одуматься и Аояги. Акито хватает холодные, кровоточащие ладони своими, всё ещё сохранившими тепло, рывком убирая их от клавиш. От одного взгляда на Тойю становится ужасно плохо внутри: от его здравого и трезвого ума сейчас ничего не остаётся — всё тело заполнено панической атакой и немой истерикой. Ещё бледнее, чем всегда, Аояги смотрит стеклянными, словно бы мёртвыми глазами в зелень глаз Шинономе. Рот, не закрываясь, хватает тяжёлый воздух с керамической крошкой. По лицу катятся серные слёзы, но рваных всхлипов нет.       — Тойя! — Акито трясёт его, чувствуя, как к горлу подступает тревожный комок. Он не раз видел, как Аояги плачет, но т а к о е его состояние он лицезрел впервые. Абсолютно пустой, ничего не выражающий взгляд; дрожащее тело, неровные и шумные вздохи. И губы, всё ещё шепчущие этот проклятый ритм. Шинономе, ощущая свою беспомощность, обхватывает плечи парня, прижимая к себе как можно ближе и крепче. Он не знает, что делать. Не знает, как по-другому показать, что он рядом. Слова Тойя едва ли слышит, Акито уверен.       Холодные пальцы из последних сил цепляются за ткань кофты на плечах, словно бы Аояги тонет. Тепло постепенно и очень осторожно проникает ближе к телу Тойи, боясь ранить его. Знакомые, мягкие ладони гладят спину в районе лопаток и грудных позвонков. Шинономе, почувствовав, что Аояги приходит в себя, ослабляет хватку, давая сделать полноценный вдох. Истерика проходит, паника с неохотой отпускает горло, уходя. Тойя облегчённо всхлипывает, утыкаясь в тёмно-серую кофту, которая всегда пахла чаем из ромашек.

"Ты принимаешь этот мир внутри меня?"

— Конечно, дебил. Принимал и всегда буду принимать.