Я думал, ты меня не ждал.

За окном гремели гром и молнии, был ужасный ливень и сильный ветер бил ветки деревьев об окно, а дождь стучал по крышам домов. — Опять уходишь? — этот голос я узнал бы из тысячи — прекращай это, Куро, сколько можно? — Кенма, я... — я уже не мог оправдаться. — Ты говорил мне, что давно бросил эти встречи с ним, мы же договорились с тобой, ты обещал. Я молчал, Кенма был прав, и я чувствовал всё его разочарование. Я много раз подводил его с этим, а он терпел и терпел, из-за чего часто срывался на меня в конкретные дни, когда уже сил молчать не было. Я много раз совершал ошибки, когда сбегал к Цукишиме в постель, лишь бы отдохнуть от всего, если некоторые подумают, что это была измена, то вовсе нет, ведь мы друзья. Я и Кенма снимаем квартиру, мы друзья детства и окончив школу, естественно, я снимал квартиру один, в ожидании Кенмы, чтобы потом мы делали это вместе, если учитывать, что ему оставалось отучиться ещё год в старшей школе к моменту моего выпуска. За окном сверкнула молния. Дверь закрылась с щелчком и я под этот противный дождь, который почему-то безумно нравился Кенме, пошёл к Цукишиме, а на душе так мерзко и отвратительно, ведь понимать, что я вернусь без груза на душе после ночи с Цукишимой — приятно, а смотреть в глаза Кенме потом — ад. Что у нас было с Цукишимой? Без понятия, честно, мы сходились и расходились, но одно точно знали—нет никакой любви, есть только секс. Мы встретились и всё как обычно, пустые разговоры и просто секс, не более. На следующий день также, я не пришёл домой, остался до поздна у Цуки. Я взглянул на экран телефона, от Кенмы не было сообщения, даже на второй день, я ужасно провинился и понимал это, однако не хотел ничего предпринимать. (Я бы сказал "не мог", но не буду лгать, ведь я мог и даже обязан был что-то предпринять, но оправдывать себя чем-то, когда на деле просто не хочешь — бессмыслица) Не то, чтобы он и раньше написывал, но он хотя бы спрашивал когда я вернусь домой, я понимал, что он беспокоится, и меня ужасно мучила совесть при виде таких сообщений, ведь котенок не умел никогда ни о ком заботиться и даже стеснялся самого факта, что он это пытается делать, а я всегда был последним идиотом, который явно нуждался в заботе, мелочной и такой не значимой, а он давал её лишь тогда, когда я убегал за ней к Цукишиме. Но знаете что самое смешное? Это убегать от человека, который не умеет заботиться, к тому, кто даже никогда и не пытался. В такие моменты я понимаю, что сбегаю только ради попыток Кенмы, даже если угрызения совести доведут меня до белого каления, я удовлетворял свой внутренний голод, свою нехватку внимания, одним его вопросом "когда мне тебя ждать?". Мы не пара, я и Кенма лучшие друзья с детства, которые живут в одной съёмной квартире, и каждый раз, когда я ухожу, он спрашивает когда я вернусь домой. (Да, я повторю это сотню раз, ведь я ужасно хотел бы это изменить, но кажется, я трус, когда дело касается Козуме) — Ждёшь сообщение от Козуме-сана? —издевательски смотрит Кей. — Мой хоть знает о моих походах, а Ямагучи наверное и не думает, что у тебя такой секс партнёр, — я отвечаю ему тем же. — Пока ты до меня ходишь, Кенму и увести могут, — выдыхая сигаретный дым, (кстати, Кенма его терпеть не может, а я весь им пропах) Цукишима давит на больное. — Мой любого сам отошьёт, а Тадаши, кажется, и отказать толком не сможет, —Кей даже поменялся в лице. — Не делай из него тряпку, он сильнее, чем тебе кажется, иногда язвит хуже меня, причём мне же, — последние три слова блондин сказал шёпотом, однако это не помешало мне посмеяться над ними. И всё равно, после этого пяти секундного смеха, на душе стало ужасно противно, и того удовлетворения, что был в прошлые разы, нет вовсе. — Ладно, я домой, — я хмыкнул и встал, очкастый на это только громко посмеялся. — Ты же не думаешь, что Кенма тебя впустит обратно? — я выгнул бровь на этот вопрос, хотя и задавался им сам — ты нарушил обещание, уже в третий раз, Козуме вовсе не обидчивый, но слова на ветер не бросает, а ты поведал мне весь ваш разговор тогда. Это был очередной поход к Цуки, который завершился огромной ссорой с Кенмой. — Тецуро, объяснись. Кенма пришёл, ехал до родителей, на часах двенадцать ночи, он уже понял где я. На заметку, тот назвал меня по имени, а значит зол больше обычного. — Я сорвался, — устало сказал я, держа в руках телефон, по которому тот позвонил. Не знаю, что было в моей голове, когда я говорил Кенме, что сорвался. Кенме Козуме, который на самом деле ужасно устал, который ночами ждал меня, не выключая свет в коридоре, засыпал в кресле в гостиной, думая, что с минуты на минуту я зайду через входную дверь, а он обязательно застанет меня, однако не дожидался и засыпал, укутываясь в плед. И я заходил домой, переступал порог, и видел его, посапывающего любимого мальчика, который не один час ждал меня. Я таскал его на руках, аккуратно укладывая в теплую постель, ибо в гостиной зачастую он мёрз, а я не мог позволить ему заболеть. (Кажется, я отошёл от темы) И вот я — последний ублюдок, который иногда просто не думает о чем он говорит, твердил лучшему парню этой планеты, что я сорвался, когда на деле сорваться разрешено было только ему. — Ты мне обещал, уже во второй раз, я дал тебе шанс, ты клялся что больше не будешь ходить к Цукишиме, а потом бухой возвращаться ко мне в три ночи, — кажется, тот даже повысил тон, всю его обиду я ощущал даже за километры, и не думать об этом ужасно неправильно. Я молчал, не зная что и сказать. И вот опять, я пьяный и весь пропахнувший этим блевотным дымом сигарет, заваливаюсь домой, а Кенма сидит на кухне, за столом, тихо попивая свой чай. Он поднимает на меня свои янтарные глаза, в которые я влюблен уже не первый год, но сейчас не об этом, и я понимаю, насколько же мне больно глядеть в них. Он смотрит на меня как на последнего предателя (стоп, по-моему я и являюсь им), а я, не в силах продолжать эти гляделки, опускаю голову. Он молчит, будто ждёт каких-то моих слов, хоть какого-то оправдания, я знаю, что он сможет привести сотню аргументов, чтобы опровергнуть каждое моё слово, однако он всё равно в конце, от полного отчаяния и веры, что я его не предам опять (правда глупо, что мой мальчик — реалист, но когда дело касается меня, он полностью доверяет мне спустя сотню моих омерзительных поступков?), что я обязательно не нарушу обещание, он действительно ждёт этого и я хочу убить себя за эту его надежду, хочу умереть ради него, но не могу отказать себе в желании пойти к Цуки? Вдруг, после минуты молчания, он разбивает кружку об стену. А я и не вздрагиваю, просто не могу поднять на него взгляда. — Объясни мне, Куро, моё слово пустой звук для тебя? — он ужасно обижен и зол, по голосу я смог понять, что у него ком в горле и ему очень тяжело даётся сказать хоть что-нибудь — посмотри на меня. И я моментально поднимаю свой взгляд, а у него блестят глаза. А я его знаю, он точно при мне не заплачет, но сам факт, что он бы хотел сейчас плакать, что он просто не может позволить себе сделать это при мне, кажется, убивал меня с каждой секундой всё больше и больше. — Я просто не понимаю, почему ты постоянно так делаешь? Мы говорили об этом миллиард раз, миллиард, и каждый раз я как пятилетний ребенок, — тарелка летит в стену — как последний идиот, как тупейший, наивный дурак — он хватает подушку с кресла и кидает её в меня — верил тебе, до последнего верил. У него дрожат руки, а я просто не в силах открыть рот, чтобы сказать хотя бы одно слово. — Я не могу уже, понимаешь? Мне с тобой тяжело, я не хочу жить каждую неделю, да хоть каждый месяц с мыслью "А когда он придёт? А во сколько? Он будет опять пьян? От него будет вонять сигаретами, он будет спать в гостиной и мне придётся снова сесть и поговорить с ним об этом", — последняя часть про разговор была сказана с огромной яростью — а зачем? Ну вот нахрена? Зачем мне ждать тебя, зачем говорить с тобой, зачем мне спать по ночам в этом долбанном кресле в гостиной, в ожидании тебя, если ты всё равно повторишь это опять, и когда я начал брать с тебя обещания месяц назад, ты нарушил его уже второй раз, хотя клялся мне как никогда ранее! — Прости, — это всё, что я мог сказать ему. — Я даю тебе третий шанс, последний, и если ты опять нарушишь это обещание, я соберу свои вещи и уеду к родителям, а на крайняк к Хинате, — он даже не посмотрел мне в глаза, когда сказал это — весь этот хлам убирай сам, кружку и тарелку купишь новую, осколки выкинь, и мне уже плевать, насколько тебе хуево после очередной твоей пьянки и секса с таким же ебанутым как ты Кейем. Он был чертовски зол, а я проводил его взглядом до коридора и сел на стул, потирая ладонями глаза. Если вернуться к нынешним событиям, то сегодня я не пил и не курил, хотя из-за очкастого сигаретами от меня за километр пасёт, я трезвый, время не три ночи, а час (будто это дохуя всего меняет), стою у двери. Я знал, дверь открыта, хотя бы потому, что Кенма бы не оставил меня ночевать в подъезде. Захожу в квартиру, везде выключен свет. Я боялся, очень сильно боялся, что я зайду в каждую комнату и обыщу каждый уголок, но нигде не будет Кенмы, ведь он меня не будет ждать, уедет, как и клялся. Дождь до сих пор стучал по крышам, он не закончился, а в каждом стуке я будто искал надежду. Я зашёл в спальню. Свет уличных фонарей такого родного оранжевого цвета пробивался в окно, оно было открыто, тюль медленно вздымалась от каждого порыва осеннего ветра, а листья за окном падали с деревьев с ещё большей скоростью. Шкаф был разобран, везде валялась куча одежды, особенно на полу, а в углу чемодан, который уже собран, но не закрыт. На кровати, двухспальной и тоже не убранной, лежал Кенма, закрыв глаза ладонями, а я стоял как вкопанный в дверном проёме, тихо слушая его всхлипы, и каждый бил ножом мне в сердце, а душа ликовала, что он тут, передо мной, не у Хинаты или родителей, а на нашей постели. Я признавался Кенме три года назад, однако тот сказал, что не готов к отношениям и всё, любит ли он меня — я не знаю по сей день, но мне плевать, может он и не принадлежит мне, но я — принадлежу ему всецело, а значит сам отказываюсь полностью от Цукишимы, значит, что теперь в три ночи я буду не пьян и накурен, а счастлив и влюблен с этим мальчиком, без лишних лиц и противного алкоголя. И да, я не знаю, любит ли он меня, но сейчас, наблюдая эту картину, понимаю – если бы не любил, не выпрашивал бы эти обещания, все три, которые я, как последнее хуйло, нарушил. Я лёг рядом, а тот даже не дрогнул, лишь всхлипнул, и с каждым его всхлипом я умирал внутри всё больше. Кенма плачет, и это моя вина, полностью, от начала до конца, это я и только я виноват. И он начинает реветь, будто по-новой, прям в голос, который охрип, не убирая ладони от закрытых глаз. — Я хотел уйти, как и клялся, хотел набрать Хинату и предупредить о своём приезде, я собирал вещи и вытирал слезы, но когда я осматривал контакты, попался ты, опять, и моя рука дрогнула, ведь я ужасно хотел тебе набрать, ибо уже не мог дождаться твоего звонка , — он заикался — и я не смог уйти, я не смог взять и уйти, как бы сильно мне не хотелось, я дал слабину и теперь лежу тут, плачу, и мне так хочется извиняться за это, хотя извиняться должен ты, я так хотел бы ударить тебя сейчас, хотел бы снова закатить истерику, разбить посуду и просто свалить отсюда, но я не могу это сделать, я не способен на это, как бы сильно я не был на тебя обижен, Тецу. Я сидел с громадным чувством вины и с маленькими кристалликами слёз на глазах, сердце разрывалось от каждого слова, а душа плакала от его родного "Тецу". — Прости меня, — я крепко обнял его, а тот не смел показать мне свои глаза, всё также их пряча от меня — я клянусь, Кенма, я больше к нему не пойду, — я понимал, опять обещание и история повторится, нужно что-то менять. — Нет, мне нужны больше обещания, —кажется, что-то внутри треснуло, он уйдёт? — решись, Куро, теперь я готов ко всему между нами. Я смотрел на него, а тот наконец убрал свои руки, показав красные глаза. А в душе ликует абсолютно всё, в душе праздник и пир, кажется я просто теряю дар речи от этого счастья, что Кенма готов и наконец-то я могу говорить без конца об этой любви, что таилась во мне годами. — Кого выберешь, Тецуро? — имя... Он назвал меня по имени, полному имени, без каких-либо сокращений и прозвищ, а я просто без спроса впиваюсь в его губы и сминаю их. — Тебя и только тебя, ведь ты единственный, кто мне нужен в этом мире, только ты, Кенма, — и я опять тянусь к его губам, следом целую в лоб, нос и щеки, кажется я готов зацеловать каждую частичку его тела, большими пальцами вытирая слёзы. А Кенма не улыбнулся, лишь перестал плакать и смотрел мне в глаза после каждого поцелуя, но он был так спокоен, так умиротворён, что кажется, ему было в три раза лучше, чем мне. Его руки до сих пор подрагивали, а он всхлипывал, и видеть его таким — больно даже после начала нового этапа в наших взаимоотношениях, хотя какой даже, тем более! Поэтому я не мог не прижать его ближе к себе. А он лишь укладывает голову мне на грудь, и кажется, засыпает с маленькой улыбкой после трёх моих слов: — Я люблю тебя. И мне необязательно слышать в ответ "я тебя тоже", ведь он не скоро сможет мне это сказать, но показать смог уже сейчас, когда уснул на мне, сплетая наши пальцы. Я бы въебал себе миллиард раз, вспоминая и прокручивая все мои проёбы у себя в голове, пока котенок лежит под рукой. Интересно, как он не захуярил меня ножом за все эти месяца...