Белая ночь

«... Белая ночь опустилась, как облако, Ветер гадает на юной листве. Слышу знакомую речь, вижу облик твой, Ну почему это только во сне?...»

Сезон дождей закончился совсем недавно. Листья на деревьях возле полигона только-только позеленели, кроны все еще были чахлые и будто бы бледные, не вошедшие в полную силу. Уже которое утро стоял непролазный туман, густой, как парное молоко. Даже хлесткие порывы ветра не могли согнать его с земли, развеять, подобно тому, как развеивается пыль под ногами. Последнее время и самому Риваю казалось, что он застоялся, подобно этой мутной белесой взвеси. Нет движения. После битвы за Шиганшину время словно замерло. Дни слились в один бесконечный кошмар, который все никак не мог оборваться. И наконец наступившие белые ночи только усиливали чувство цикличности всего, как и чувство призрачности, нереальности происходящего. Никогда Ривай не думал, что будет так сложно оправиться после закономерной потери. Когда ушел Кенни, Ривай не плакал, даже будучи совсем-совсем «мальком». Не бился в агонии, просто продолжил жить. Не было срыва, не было слез и криков, заламывания рук и всего остального, что обычно случается с отчаявшимися людьми. Просто неприятное удивление осело где-то глубоко в душе. Не было такого и после смерти Фарлана и Изы. Первое время после приходилось неимоверно тяжело, кто спорит, но чувство потери не было столь сильно, как сейчас. Было жаль, было отвратительно от себя, ведь не успел спасти, не уберег, не защитил. Но не было так больно. После смерти Эрвина — в душе осталась пустыня. Стылая, промозглая, закостенелая. Будто схватившаяся коркой из соли слез. Будто окропленная сверху кровью. И слезами. Ривай, кажется, за всю жизнь не проливал столько горьких, злых слез. Да, никто его таким не видел, но собственные задушенные рыдания в темноте комнаты были на диво отчетливы, закреплены в памяти, будто выжжены металлом. А еще вернулись кошмары. Рядом с Эрвином, когда он мерно сопел под самым боком, любое зло казалось шальной выдумкой. Даже титаны, даже смерть казались лишь страшной сказочкой. Даже кошмары боялись Его, трусливо поджимая хвосты и уползая в угол подсознания. Ривай мог без труда сказать, что Его свет разгонял ту чернильную мглу, что сидела глубоко на дне его души. После победы стало легче, но так до конца Ривай и не оправился. Даже ненависть к Зику, к чертовому Звероподобному, что перебил тогда всех, почти угасла. Может, это старость, а может, он, Ривай, наконец-то научился прощать. Отпускать. Коляска мерно поскрипывает, иногда ее ведет в сторону на ухабах. Жан и Армин, которые договорились присматривать за ним на Парадизе, видят седьмой сон. Еще совсем рано, вроде, часа четыре утра. Даже птицы еще не проснулись. Но солнце видно, оно в эти дни не заходит. И всю «ночь» стоят приятные, алые сумерки. Это та часть Поверхности, которая поразила с самого начала, с первого раза. Слегка подмораживает из-за ветра, но это мелочь. Уже третий год после Великой Победы Ривай приезжает сюда, возвращается к местам, в которых провел молодость. Счастливую, лучшую из всех возможных. Перед глазами, а точнее глазом, встает знакомая картинка. Немного покосившийся каменный крест, притоптанная земля. Кое-где она уже поросла новой травой, нежно-зеленой. Чуть дальше стоит молоденький клен, настолько низенький, что он даже сидя может дотянуться до верхушки рукой. Но сейчас оставшиеся пальцы заняты бумажной оберткой. Эдельвейсы. Их цветы. Цветы их молодости, страсти и любви. Любви столь чистой и непорочной, сколь и греховной, адски-сладкой и неотвратимой, как может быть неотвратимым бушующий океан. Смяв оберточную бумагу и отложив ее в сторону, Ривай слезает с коляски, опускается на влажную землю. Возлагает цветы, поправляет крест, кое-где смахивает пыль и землю. Находит пальцами знакомую буквенную вязь: «Тринадцатый Командор Разведкорпуса, Эрвин Смит». На губы сама собой наплывает теплая, нежная улыбка, с какой люди обычно вспоминают самых близких. Из-за шрама улыбаться почти больно, почти мучительно, но так памятно, что оно того стоит. - Ну что, старик? С праздником тебя. Выдохнув эти слова, Ривай прикрывает глаза и опирается на руку, вдыхая чистый, влажный воздух. Помнится, в этот день они всегда брали отгулы. Уезжали в Трост или куда-либо еще, иногда верхом, а иногда на своих ногах. Снимали комнаты на вторых этажах таверны или ночевали в стогах сена, все пропахшие лошадьми и дымом костра. А один раз праздновали прямо на стене Роза, забравшись в самый неприметный, удаленный от городов и постов уголок каменной стены. И каждый, без исключения, раз, любовались белыми ночами, покуда сон не отрывал их от реальности. - Знаешь, тебя не хватает. И Очкастой тоже. В этом году я был на юге, на родине Оньянкопона. Тебе бы он понравился, толковый мужик. С нами были дети, Габи и Фалько. Не знаю, как родные их отпустили, особенно под моим крылом. Даже я себе не доверяю, а они так просто отправили детей в долгую поездку. Хотя они и не дети уже. Но для нас с тобой дети. Я им уже в деды гожусь, на самом деле. И коляска есть, и седые волосы на голове. И даже ворчать я начал как старый пердун. Усмехнувшись, Ривай приоткрыл глаз, скользнул взглядом по земле, под которой был тот человек, за которого не грех было и умереть. Едва-едва провел рукой по траве, так, что она даже не примялась, а лишь слегка согнулась под пальцами. - Так вот, к чему я. Там была просто потрясающая река. Она текла с вершины горы и падала вниз. Было так шумно, что, кажется, я в тот момент оглох. Оньянкопон назвал ее «водопадом». Звучит, на удивление, логично. А еще там была маленькая радуга. Не знал, что такое возможно. Тебе бы там понравилось. А Очкастая, наверное, описалась бы от радости. Тихо засмеявшись, Ривай невольно закашлялся. Воздух слишком свежий, слишком колкий, но такой родной. Здесь пахло разнотравьем, из которого выделялся вереск, хвоей с ближайших елок, близостью реки и камнем, влажным камнем у основания донжона их крепости. - Надеюсь, тебе там спокойно. Потому что я, кажется, обрел покой. На самом деле обрел, а не просто убедил себя в этом. Вроде даже в старость вхожу бодрячком, готовясь прожить жизнь за вас всех. Я еще много где не бывал, поэтому буду навещать тебя часто. Рассказывать о своих путешествиях, как раньше. Ты только дождись. Посидев еще какое-то время в тишине и покое, в умиротворении, которое было приятной новинкой после войны и Ада сражений, Ривай поднялся на ноги, отряхивая штаны от влажных травинок и комьев земли. Колено противно ныло, но это не могло испортить наступающее утро. Не сейчас, когда душа обрела покой. Умастившись на коляску, Ривай двинулся к дверям казарм, где его уже, скорее всего, искали встревоженные Жан и Армин. Он еще не разменял пятый десяток, в волосах почти не была заметна седина, а над ним уже тряслись, как над хрустальной вазой. Порой это доставало, но больше веселило. Особенно забавно было наблюдать за их лицами, когда коляска с приличной скоростью, с которой обычно ездят на причудливых велосипедах, гнала по пустой улице, распугивая людей. А сам Ривай восседал верхом и бодро работал руками, крутя колеса и, если нужно, меняя направление. Жизнь только началась, и она будет яркой, это Ривай себе пообещал. Он проживет эту жизнь за всех тех, кто пал. Покажет Эрвину все, что видел и увидит. В том числе и этот день. Эти белые ночи.