Карамель

Она была прекрасна, всегда, во всём. Может кто-то смело возразил мне, даже пытался доказать обратное, но я их не видела и не слышала, их слова равнялись шуму машин или шороху листвы старого дуба, такого же величественного, как Она. Мне нравилось наблюдать за Ней, восхищаясь грацией, изяществом. Мне нравилось слушать её ангельский голос и подмечать изменения настроения, непременно отражающееся в нём. Слушать плавную речь или напротив, неприлично торопливую в моменты робости, смущения, сумасшедшего счастья, убийственного горя. Почему именно убийственного? Да потому что видя Её слёзы печали, моё сердце переставало циркулировать по организму кровь и по венам моим текла ярость на обидчика, поглощающая разум, освобождающая тёмную сторону моей бренной души. А тьма эта, поверьте, не щадила абсолютно ничего, но в минуты забвения я не видела Её, только чувствовала дрожащие руки на спине и плечах, слышала тихий мелодичный голос, нашёптывающий успокаивающие слова. И только Она не боялась моей темноты, так как была с ней знакома и даже дружила. Нет, конечно, я видела её недостатки, но в моём понимании, они служили Её дополнением и тоже были прекрасны. *** Шоколадные волосы, водопадом скатывающиеся по хрупким плечам, подобны самому дорогому и изысканному шёлку. Они пахли цветущей юностью, заставляли целомудренно утыкаться носом в макушку, вдыхая аромат до разрыва лёгких, до физической боли в груди. Мне казалось, я могу вечно смотреть на Её лицо и каждый чёртов раз находить новый повод восхищения. Как бы странно ни было, я не тонула в глазах цвета молодой хвои, понимала, что всё ещё нахожусь на поверхности, но смотрела в них бесконечно долго, наслаждаясь переливами хрусталиков. Или когда лицезрела припухшие от поцелуев нежные губы, которым необузданная страсть идёт больше лучшей помады. Однако все мои попытки рассказать Ей об этой слабости, а может силе, разбивались об Её кротость и скромность, умиляющую до мелкой дрожи. В такие моменты Она лишь смущённо улыбалась, утыкаясь аккуратным носиком куда-то в шею, чем распаляла пуще прежнего. Мне оставалось смиренно замолчать и обвить хрустальную талию руками, определённо не заслуживавшими подобной роскоши. Потому что некоторое время назад эти же руки ставили на место какого-то гопника, возомнившего себя вершителем судеб, грубый голос которого заставлял Её вздрогнуть, а мои зрачки стремительно расшириться от описываемой раннее тьмы. Тогда то руки мои становились оружием в борьбе за Её спокойствие. *** Могу сказать, что и сама была весьма красива, но существенно отличалась от Неё, мои волосы были тёмно-русые, с пепельным оттенком, короткие, густые. Я благодарила природу, когда Она зарывалась в них нежными пальцами, заплетала маленькие косички, по-детски радуясь результату и хихикая из-за моего хмурого лица. Делала его ради приличия, а на самом деле снова умилялась блеску в любимых глазах. Мои черты лица были острее, глаза меняли оттенок от освещения или настроения. Рост средний, но выше Её, чем я искренне наслаждалась. Мы были разные и по характеру, словно инь и янь, образовывали единое целое, переплетая пальцы, утопая в объятиях, плавясь от поцелуев и погибая от разлуки. Моя смелость балансировала с Её страхами, а боялась Она многого, в особенности родительского осуждения, их разочарования и презрения, что волновало с каждым месяцем больше и больше. Это причиняло мне боль, но я могла только горько усмехнуться, покорно склонив голову, повинуясь Её воле. Наша любовь во истину исключительна, обладала губительно разрушающей или божественно воскрешающей силой. Она могла стереть город с лица земли или заставить расцвести все лавандовые поля Франции. Нам завидовали и нас боготворили, а мы уединялись в кабинете школьного совета, закрываясь в своём волшебном мире. Я читала ей книги, пока Она рисовала мои портреты. Я засыпала, пока Она тихо напевала мне глупую песенку, перебирая пряди волос. Я рассказывала как прошёл мой день, пока Она лежала на моём плече и слушала будто молитву. Я курила на балконе, пока Она обнимала меня со спины, утыкаясь лбом между лопаток. Я писала стихи, пока Она разглядывала меня, украдкой улыбаясь. Я целовала её шею, пока Она разговаривала по телефону с родителями. Я кусала губы, пока Она с болью в глазах закрывала дверь квартиры. Я переставала дышать, пока Она по наводке матери сидела на свидании с сыном друзей семьи. Я верила и кивала, как китайский болванчик, пока Она всхлипывая молила о прощении, говорила, что так было нужно из-за мамы, клялась в любви. Я разбивала руки в кровь, пока Она выбирала свадебное платье… *** Мы были вместе около четырёх лет, а любим друг друга до сих пор. Отношения начали в одиннадцатом классе, Она была в девятом. Всё закрутилось само собой и казалось чертовски правильным. За эти года мы выучили друг друга наизусть, знали страхи, секреты, привычки, мечты, знали каждый миллиметр наших тел, каждую родинку, каждый шрам, могли распознавать настроение и понимать без слов. Мы вместе взрослели, менялись, принимая это, учились взрослой жизни и конечно любили. Я привыкла к тому, что Она моя, но никогда не позволяла пренебрегать этим, помню, как страшно приревновала Её будучи на первом курсе, а Она взяла моё лицо в свои руки и глядя в глаза сказала: «Дура! Я тебя люблю, только тебя, да мне никто больше не нужен… Я — твоя, слышишь? Твоя! А ты — моя, слышишь? Моя!». Не наблюдала за собой собственничество однако услышав Её, взлетела на седьмое небо и видимо Она тоже наслаждалась, раз шептала эти слова, как мантру. Два года мы снимали квартиру, жили будто настоящая семья, выращивали кактусы и орхидеи, завели кота, которого нашли на улице и назвали Карамелька, потому что Она любила эти конфеты, а я покупать их, видя детский восторг на лице самой замечательной девушки в мире. Ей нравилось мешать мне делать зарядку. Как только я начинала качать пресс, Она садилась на мои бёдра и медленно снимала одежду, как только я начинала отжиматься, Она, лёжа подо мной, обвивала талию ногами и подставляла мягкие губы для поцелуев. Но всё закончилось и я осталась наедине с болью, любовью, кактусами, орхидеями, котом и конфетами… Родители заставили выйти за другого, Она поддалась, ища утешение в моих объятиях. Тогда то всё и пошло под откос. Я сгорала от ревности, но верила в Её любовь, Она страдала от моих метаний, кожа плавилась под Его прикосновениями. Мы наблюдали за нашей болью, словно со стороны, словно эта боль находилась на цирковой арене и тщетно боролась с противниками, пропускала многочисленные удары, после скалясь вставала, а мы смотрели, смахивая слёзы. При этом на наших телах со стремительной скоростью появлялись кровоточащие раны, из которых медленно вытекала жизнь, по капле, чтобы мы ощутили цену исключительной любви, вечной и мучительной. Я просыпалась от кошмара, в котором Она даёт мне пощёчину и уходит, мне было страшно закрывать глаза, зная, что увижу это вновь. Рассказывать о нём не входило в мои планы, Ей и так слишком горестно было видеть печаль в моих глазах, поэтому почти каждую ночь я пробуждалась в холодном поту, чувствуя как горит щека. *** Близилась свадьба, встречи сократились, в ту пятницу мы гуляли по набережной, пытаясь надышаться друг другом, болтая о всякой ерунде. Когда мы скрылись от чужих глаз, Она кинулась мне на шею, нашёптывая дурацкие однако необходимые нежности, потом отстранилась и протянула пригласительный на свадьбу, которое я, скрипя сердцем, приняла. Приподняла за подбородок лицо и поцеловала со всем имеющимся трепетом, потому что видела, как дрожат Её руки. Независимо от своей боли, не могла отказаться от приглашения, так как прочитала мольбу в Её прекрасных глазах, знала необходимость присутствия, дабы поддержать и помочь сделать один из самых трудных шагов. Разумеется, желание перекинуть девушку через плечо, спрятать от всего мира, было нестерпимым, но желание видеть Её счастливой превосходило абсолютно всё. А Он мог осчастливить уже свою жену, сделать матерью, избавить от общественного гнёта. Хоть и во время банкета, мы уединились на несколько минут в туалете и потратили время на поцелуи, они были словно кислород для утопленника, целовались как умалишённые, как озабоченные, как… влюблённые. Потом вышли в зал, Она села за президиум подле жениха, я направилась за стол близких друзей. В тот момент мы считали себя неуязвимыми, наивно полагая, что никто не заметил наших взглядов и нашего «преступления» в неприлично роскошной уборной ресторана. Было бы менее серьёзно не будь жених дюже любопытным, наблюдательным, не сопоставь он факты, указывающее на нашу «грешную любовь». Да, как вы могли понять, Он узнал, Он увидел. Оставшуюся часть банкета парень, вероятно, пытался испепелить меня взглядом. О… Он свирепствовал и я благодарила Бога за то, что мужчина признавал исключительно мою вину и всю ярость перед первой брачной ночью выплеснул на заднем дворе заведения. Понятно это стало после соприкосновения грубого кулака и моей челюсти. Спустя нескончаемый шквал ударов, я выдохнула, осознав, что Он опустошён и с относительно спокойной душой пойдёт исполнять супружеский долг. Ну ещё пришлось выслушать список угроз, если я приближусь к ЕГО жене, при упоминании Её принадлежности моё лицо исказилось в иронической усмешке, позвольте уточнить, это произошло непроизвольно, но мужчина воспринял иначе, поэтому пришлось схлопотать дополнительную порцию «объяснений». Наверное, Её муж предполагал, что причинил невыносимую боль, Ха! Физические страдания и рядом не стояли с душевными. К счастью, угрозы были адресованы только мне и тогда казались эфемерными. Минуты три заняли размышления на данную тему и, встав с асфальта, я направилась домой, обрабатывать последствия «гуманной беседы»… *** Как мне стало понятно спустя некоторое время, Она была в курсе раскрытия нашей тайны. Пришла примерно через неделю, выглядя как нашкодивший щенок, чему я вновь умилялась. Увидев мой потрёпанный видок, девушка погрузилась в уныние, а я поспешила успокоить, убедить в своей безопасности, в отсутствии Её вины. Она действительно ни при чём, разве только в успешности обольщения нас двоих, в собственной уникальности, красоте, грации, скромности, и главное, удивительной искренности. Наверное, вследствие этого уместно обвинить природу, гены и, прошу прощения, Бога или другие высшие силы, также в большЕй степени стерву судьбу, с которой мне очень хотелось пообщаться, выразить претензии, ужаснейшую боль, в конце концов, невероятную благодарность… за предоставленную возможность любить и быть любимой. Стала более очевидна увеличивающаяся пропасть между нами, стремительно отдаление. Разумеется, это происходило из-за обстоятельств, но ещё были ясно видны негласные причины: давление семейного быта, новых обязанностей на Неё, всепоглощающее чувство вины. Это душило девушку, перекрывало кислород и мешало жить. Вечные подозрения заставляли мужа снова наведываться ко мне, сыпля угрозами. Мне было невыносимо наблюдать разволокнение невидимых нитей, которые нас связывали, которые крепли на протяжение четырёх лет. Апогеем данной сердечной смуты стало моё ночное пьяное появление в их квартире. Она смотрела, открыв рот, глазами полными ужаса, Он пытался сдержать холодную ярость, выталкивая моё тело за порог семейного гнёздышка. А я… Что я? Я стояла, сверкая хмельной улыбкой, не замечая, что своим поступком дошла до точки кипения, стала палачом наших отношений. Достигла предела всеобщего терпения, активировала бомбу замедленного действия и теперь моя жизнь зависела от скорости обратного отсчёта. Утром, конечно, поняла какую глупость совершила, поэтому решила некоторое время отсидеться дома, так сказать, переждать бурю. На тринадцатый день затворничества, пошла в магазин, пополнять продовольственные запасы. Что ж… Это был мой последний день… *** Он решил воплотить угрозы, поэтому радушно встретил с дружками в переулке. Я шла, слушая музыку, и привычно тонула в самобичевании, это и было основной причиной отсутствия реакции на идиотов, схвативших меня и запихнувших в иномарку. Их определённо раздражала моя истеричная болтовня, что и побудило нанести сокрушающий удар по голове. Очнулась в тёмном густом лесу под покровом звёздного неба, не зная перспективу своего будущего: его целью было либо убийство, либо более убедительная угроза. И пока мы дружной компанией курили, я терялась в догадках, но ясно понимала собственную беспомощность, ничтожность в данный момент. Затишье перед бурей длилось не больше пяти минут, сопровождаясь слишком громким молчанием, возможно мужчина никак не мог решиться, в очередной раз взвешивая за и против, а может великодушно предоставил шанс перед кончиной насладиться природой, кроной деревьев, такой же зелёной, как Её прекрасные глаза. Сидя на трухлявом пеньке и добивая лёгкие сигаретой, я пришла к выводу, что ни о чём на жалею: не жалею о знакомстве, о первом поцелуе, о вечерних прогулках, о робких прикосновениях, о страстных ночах, о совместной, почти семейной жизни, не жалею, что сейчас любуюсь луной, пока Он обнажает огнестрельный пистолет. Значит Ему хватило духа, жестокости, ну а мне хватило гордости оставить мольбу о пощаде и судорожные обещания переехать. Я закрыла глаза, слушая шелест листвы, угуканье совы, которое нарушил одинокий выстрел мне в грудь… И лёжа на земле в своей же крови, я сука первый раз увидела созвездие Малой Медведицы, после чего ушла со смертью за руку. Когда Она проснулась в холодном поту от кошмара, где иллюстрировалась моя смерть. В итоге, то, что свидетельствовало о моём существовании это квартира, нераскрытое дело об убийстве девушки в лесу, могила, Её воспоминания и брошенный пакет продуктов, лежащий в переулке, из которого, словно нарочно, высыпались карамельные конфеты…