Чертя на твоём теле древние руны

По губам течёт вязкая кровь. Мажет подбородок, каплями разбрызгивается по фарфоровой коже и исчезает в волнах его волос. Зубы сжимают твёрдую плоть, что отдаёт железом на кончике языка. Белоснежный пол залит червонными лужами. Глотает кусок, поднимая голову. Верховные боги смотрят прямо на него.  — В сердце бога скрыта твоя сила.  И он внимает их речам, а по горлу растекается густой смолой кровь. Пальцы сжимают ошмётки порванных артерий, пока губы вновь смыкаются прямо на этом чёрном как смоль сердце. Он кусает ещё.  — В нём твоя истина, твоя правда.  Перед ним лежит бездыханное тело, из которого минуту назад его руки достали тогда ещё агонически сокращавшийся орган. Пальцы прошли через грудину застряли в горячих внутренностях и вырвали сердце одним движением, разорвав канаты сосудов. Всё издавало отвратные звуки, совсем не похожие на лиру. Но он пел под эту музыку, пел, почти кричал, срывая голос, пока вытаскивал сердце из широкой груди. Барбатос вопил, потерявшись в собственной боли и собственном счастье, застыл меж пламенем войны и близостью мира. И мог только срываться в пение на грани безумного крика, пока вырывал жизнь из чужой груди.  — Оно примет тебя.  Но Барбатосу не важно. Только эта секунда. Только шанс впиваться зубами в огромное сердце, только вкус горячей крови на губах. Почти поцелуй, но с силой, с могуществом.  — Чувствуешь, как его мощь становится твоей?  Нет, совсем нет. Но чувствует, как счастлив он пожирать сердце Декарабиана, как счастлив впиваться зубами в жёсткую плоть, и пить, пить, пить его кровь. Такую густую, горькую и проклятую. И верить где-то там, что так всё будет отмщено, так закончатся смерти, так утихнет раздор бури. Губы в крови, одежда тоже. Алые разводы будто бы в его волосах запутались.  — Сила, что текла в его венах, принадлежит с этого момента тебе.  Венти тем временем ещё один раз впивается зубами в сердце, что поклялся забрать в ту секунду, как увидел стрелы, вонзённые в милого ему человека. Волокна рвутся и мышца расходится под давлением. Тянутся порванные жилки, с них капает и капает тёмная кровь, а Барбатос глотает, не жуя, и кусает ещё и ещё, мажет руками по собственной шее, чтобы чувствовать, как куски проходят по горлу, и на белоснежной его одежде остаются багровые пятна.  Последний кусок чёрного сердца он глотает особенно резко, запрокидывает назад голову и жмурится до слёз, едва ощущает, как проходит по горлу порванный ошмёток некогда живого, некогда бившегося. Силы пробуждаются, разрастаясь откуда-то изнутри, оттуда, куда порванными ошмётками упало сердце Декарабиана, поднимают шторм на всегда спокойной Селестии, да так, что качается сам остров. Анемо разливается теперь по его венам чёрной кровью.  Барбатос смотрит на высших богов так долго, что время вдруг теряет всякий смысл и словно бы останавливается, чтобы не течь зря. Зеленые глаза блестят так ярко, когда на густых ресницах рубинами сияют алые капли. Архонт моргает. И время вновь возвращает свой ход, когда слёзы багрянцем бегут по его щекам.  — Моракс, это честь представлена тебе, — темноволосый Архонт, чьего лица Барбатос не видел пока, но чувствовал свет его пронзительно-золотых глаз, выходит вперёд. И вдруг поднимает сидящего на каменном полу бога, слишком легко, слишком расслабленно.  Он укладывает Барбатоса на белоснежный алтарь, такой яркий, что глаза слепит, и скидывает с плеч новородившегося Архонта робу, оставляя того обнажённым. Но нагота не чувствуется, она не ощущается, не перед другими богами.  Моракс взмахивает рукой, и тело убитого Декарабиана, словно бы совсем невесомое перо, поднимается, двигаясь по воздуху к алтарю. Чёрные руки тонут в дыре, что Барбатос оставил в груди своего предшественника. Как художник смачивает свои кисти краской перед огромным полотном, так и Моракс пачкается кровью по самое запястье, да так, что та капает прямо на пол. Стряхивает, брызги летят во все стороны, оседают на его собственной одежде, но велением магии Гео Архонта не касаются тела Барбатоса.  И Моракс рисует. Чертит известные одному ему узоры, пока губы шепчут что-то неведомое, что-то древнее, настолько древнее, что на это не может отозваться разум бога ветра. Но отзывается его сила. Она с воплем вырывается из груди, теряется в ветряных потоках, вдруг начинающих возникать на каждом шагу, и уносится куда-то вверх, ввысь, лишь чтобы вернуться к своему хозяину, вонзившись в его тело болью выжигаемых кровью символов.  Барбатос бьётся в агонии, выгибается, не видя ничего перед своими глазами, и лишь чувствуя, как расплавленным металлом ложится на его тело узор. Каменные оковы теперь держат его, сковывают руки и ноги, давя на птичьи кости.  — Терпи, юнец, — такая же гортанная, шипящая и грубая, как и язык, на котором до этого говорил Моракс, фраза, но уже понятная Барбатосу, произносится одними губами. И Гео Архонт вновь переходит на сдавленный шёпот и древние заклятия, рывком переворачивая юного бога на живот.  Вновь он окунает руку в кровь, уже совсем тёмную, бордовую. И чертит символ анемо меж лопаток, другой рукой держа бога за шею.  И Барбатос кричит. Кричит так, как не кричал в жизни, как не выла буря его предшественника. И Селестия тоже такого крика не слышала. От него дрожали стены дворца, сама земля под ногами дрожала и крошились белоснежные плиты алтаря.  Боль пронзает всю спину, фарфоровая кожа натягивается, становясь ещё прозрачнее. И вдруг трескается, расходится неровным швом, брызгая кровью в лицо Мораксу.  Барбатос мечется. Сжимая пальцами мрамор алтаря, он рассыпает его в крошку одним прикосновением. Брыкается, выгибает спину, и всё не прекращает вопить, пока расходится окровавленная кожа на его спине, чтобы явить свету перья растущих прямо сейчас крыльев.  — Терпи, юнец, нужно терпеть, — Моракс наваливается на него всем телом, сжимает чёрной ладонью тонкие запястья, пока второй давит прямо меж вырывающихся крыльев, чувствуя сбившееся дыхание и остервенелый стук сердца. — Вдох, юнец, сейчас станет больнее.  Барбатос не знал, что может быть больнее. Не мог осознать, что существует боль страшнее чем то, что он ощущает сейчас. А потому так и бился, надрывая горло агоническим воплем.  — Я сказал тебе вдохнуть, — рокочет над головой величественный голос Моракса, и столько в этом голосе силы, столько первозданного и древнего, что даже крик затих в груди. И Барбатос набирает в грудь воздуха. — Постарайся хотя бы не лишиться рассудка.  Моракс принял что-то от верховных богов, очертил круг пальцем, обведя символ анемо. И Барбатос забылся во всепоглощающей, раздирающей изнутри боли. Оно жгло, оно замораживало, разрывало, заживо сшивало и снова раздирало на части, пока входило всё глубже и глубже меж новообретённых крыльев. Анемо Архонт теряется во всепоглощающей боли. Он даже не уверен, что способен чувствовать её в таком количестве, что это что-то, что можно вынести.  Но боль всё растёт, с каждой секундой превосходя предыдущую, с каждой секундой безумие подкрадывается всё ближе, уже хватая пальцами за окровавленное горло.  — Терпи, Барбатос, терпи, — голос издалека, из другого мира, где всё не так, как здесь, в его царстве мучений и боли. Голос древний, взывающий к его нутру, к ветру, поселившемуся в груди.  И вновь этот старинный язык, вновь он кажется шёпотом самой земли, самих гор. Барбатос слышит его даже через собственный вопль боли.  — Уже почти всё, Барбатос, — его пальцы проникают внутрь тела юного бога, следуют за прожигающим себе путь гнозисом, пока Моракс наваливается на беснующегося под ним Архонта всем телом, сдерживая мечущиеся крылья цепями, что выросли прямо из пола. Если бы не они, вряд ли бы хоть что-то осталось от острова.  Это словно новый этап. Барбатос чувствует, как расплетаются волокна его сосудов и сердца, как хлещет кровь прямо в грудную клетку и лёгкие, и он может только давиться ей, откашливая между возгласами и проклятиями.  Дальше всё смутно, незнакомо. Почти выносимо. Моракс поднимает его ослабевшее тело, сажает, то ли на алтарь, то ли прямо на пол, длинные пальцы его зарываются в слипшиеся от крови перья крыльев, скользят по их хрящам, прямо к основанию. Губы шепчут на ухо заклятия, не такие древние, как были до этого, но столь же сильные, глубокие. И раны излечиваются. Срастается порванная кожа, затягивается продавленная дыра, и даже ожоги от крови сходят совсем, оставляя после себя лишь элементальные следы, что светятся сейчас бирюзой. Осматривает вновь перепачканное тело, а потом наклоняется к груди, прикладывая ухо прямо к узору, что сам и начертил. Стук сердца. И вой ветра, шум бури и свист вихря.  Они сливаются в одну песню, и губы Гео Архонта трогает слабая улыбка.  — Гнозис принял его.