Черная комната

По четвергам после одиннадцати вечера (ночи?) лифт не работает. Юнги бы давно привыкнуть к этому тупому правилу управления дома, в котором они с Намджуном живут, но он забыл о том, что лифты существуют в природе, и тем более забыл о том, какой сегодня день недели. Белый лист, приклеенный на кусочек скотча, висит криво и не вызывает раздражения — только усталость. Юнги привычно пинает закрытые дверцы, срывает информацию о еженедельном обслуживании и выходит из дома. В темноте тлеющая сигарета напоминает светлячка. Юнги водит ею перед носом старательно, отвлекаясь от навязчивого желания пересчитывать этажи и придумывать, кто живет какие жизни. Это просто, пока не добираешься до собственного девятого — там горит свет, но никакого силуэта не мелькает. Намджун, наверное, учит свои чертовы законы, готовится, как прилежный студент, к последнему году обучения и пьет остывший кофе. Юнги отчаянно не хочет домой. Перебирать ногами ступеньки, подниматься все выше и выше, ощущать отдышку и думать: «Вот завтра точно бросаю курить», — а на следующий день все равно тянуться к пачке и чиркать зажигалкой. Дверь подъезда громко хлопает, когда из нее выходит раздраженный человек. Юнги его не знает, но с вялой улыбкой слушает маты и на чертов лифт, и на дом.управление, которое опять никого не предупредило о плановых работах. Юнги комкает сорванный ранее белый лист бумаги в ладони — мелочь, а приятно. Сигарета жжет пальцы, выгоревшая, её слабый огонек добрался до фильтра. Юнги смотрит на этот процесс с исследовательским интересом: помочь, вдохнув в себя одно сплошное ничего, или нет? От решения отвлекает вибрирующий телефон и всплывшее уведомление. От: Намджун~и Опять ночуешь в студии? Юнги не открывает переписку, чтобы оставить сообщение непрочитанным, и достает следующую сигарету. Эту он курит, медленно втягивает дым, обхватив губами фильтр и сминая хрупкую структуру какого-то там волокна — вспомнить его название не получается. Хотя он и искал информацию о том, из чего состоят сигареты, просто чтобы знать, чем себя убиваешь. Телефон вибрирует второй раз, он все еще в руке, и удается увидеть мелькающий текст. От: Намджун~и Если все же решишь поехать домой, купи молока. И… Все не влезает, но Юнги не сложно угадать, что там перечень продуктов и прочего бытового барахла длиною в его скучную жизнь. Обычно они не готовят дома, потому что подпускать Намджуна к плите — это попрощаться с очередной кастрюлей или даже целой конфоркой. Не потому, что он убивает их специально, просто забывает, увлекаясь очередной книгой, статьей или перепиской с однокурсниками. И все, огонь быстро находит себе новое занятие. Юнги не готовит, потому что это бессмысленно: он живет в студии. Последний год сложный — много текстов, зачеты, курсовые, диплом, госы, предложения работы и какой-то внеклассный концерт, на котором он просто обязан выступить с игрой на пианино, и чтобы какой-нибудь первокурсник обязательно танцевал… От: Намджун~и Бля, проще вместе сходить в выходной. Юнги, я… Сигарета летит в урну, в пару к первой. В доме все больше окон загорается, открывая двери в чужие семьи — Юнги лениво следит, как там копошатся смазанные темные силуэты, и представляет себя вместо одного из них. Мог бы он спокойно подойти и поцеловать Намджуна, пока тот растерянно листает ленту новостей в телефоне и мешает чай? Мог. Сделает ли он это? Нет. Они давно ушли от нежностей и вербальной любви — поддержка, плечо, на которое можно опереться, да и просто возможность поговорить и знать, что тебя поймут, — это то, что у них есть. И секс. Иногда, когда Юнги ночует не в студии. Он открывает их переписку и читает последнее что написал Намджун. От: Намджун~и Скучаю. Давай я закажу тебе такси, и ты все же переночуешь дома? От: Юнги лифт не работает лень подниматься пешком но я ничего не купил и скоро буду, джун-а Честность — вот залог их отношений. Они никогда не врут по мелочам, могут забыть о несущественной фигне или просто так устать рассказывать одну и ту же новость друзьям и знакомым, что кажется — уж кому-кому, а своему парню ты точно рассказал. И если все же нет, то никто не обижается. Юнги надеется на это — он точно не обижается, он понимает какого это забыть. Это даже проще, чем кажется. Вот сегодня он забыл о том, что наступил четверг, и не помнит, когда принимал душ последний раз. В кампусе института хорошо, пусть и людно, там есть душевые везде, а если они заняты, то студенты с большим удовольствием пустят в общежитие и даже выдадут чистое полотенце. Юнги любит Ёнсе. От: Намджун~и Жду тебя: з Лифт по-прежнему уныло не работает. Юнги распрямляет скомканный лист бумаги и цепляет его на оставшийся там же кусок скотча. Может, кто-то потом пририсует там грустный смайлик или даже стилизованную какашку — никто не любит неработающий по четвергам лифт. Заряд батареи на телефоне мигает двенадцатью процентами — этого точно хватит, чтобы добраться до своего этажа не в тишине. Медленно перебирая ступеньку за ступенькой, он поднимается и гонит от себя мысли о раздражающем и неприятном. Они все равно лезут. Нужно ли пропылесосить, полить чертов кактус или это все что Намджун любит и ценит в их жизни, и он все еще не засох? Нужно ли мыть окна, ведь сейчас чертова середина осени и совсем скоро не снежная, а дождливая зима. Есть ли у него достаточно теплой одежды и купил ли Намджун себе новый костюм. Это всего лишь пятый этаж, а Юнги уже хочет развернуться, спуститься бегом вниз, пролететь мимо неработающего лифта и вернуться в уютную студию. Там есть диван, заварной чай и лапша, кажется, даже две. Но мигающее неоновым — а может это, просто красная усталость в глазах и повышенное давление, «я же обещал», заставляет его подниматься выше. Уже стоя перед дверью и с трудом выравнивая сбившееся дыхание, Юнги дежурно-лениво думает, что надо бросить курить — раз, заняться спортом — два, и он ничего этого не будет делать никогда — три, а потом заходит домой. Часть его ожидала, что Намджун поднимется с дивана и встретит, часть же, отвечающая за реальность, понимает, что этому не бывать никогда, не после… А сколько они уже вместе? Юнги бросает рюкзак прям в прихожей, стягивает кроссовки, вешает кожанку в шкаф и умирает от духоты. — Ты без меня решил запереть все окна и не выключить однажды газ, Джун-а? — Юнги вваливается в небольшую гостиную-кухню-столовую-кабинет и смотрит в сторону дивана. Намджун сидит там в одной футболке и трусах. Это могло бы вызвать отвращение, но оголенные ноги хороши: мышцы на бедрах перекатываются, когда тот встает и торопится подойти и обняться, но. — Эй нет, я не мылся не помню сколько, от меня, наверное, несет за версту. Так что я в душ, а ты — проветри квартиру. — Я тоже рад тебя видеть. Намджун его целует. Легко и невесомо мажет по уголку губ — все, что успевает выхватить, потому что Юнги отворачивается раньше, чем допускает, чтобы это переросло во что-то большее. Он не против секса у стены, когда его подхватывают под ягодицы, прижимают и очень даже хорошо трахают, не сдерживаясь, но он не готов. Сначала душ, потом еда, потом они вместе подумают, к чему приведет ночь. — Еда есть? — Я сделал заказ, как только ты мне отписался. — Намджун не лезет, не удерживает, а просто тихо возвращается на диван к своим учебникам, пока Юнги идет в сторону ванной. — Минут сорок, и доставка будет дома. Кимчи с говядиной, острые крылышки и рис с ребрышками на завтра. Сойдет? Юнги лениво мычит согласие в ответ и идет в душ. Смывая чертову усталость, он понимает, что накручивал себя, пока поднимался по лестнице. Дома хорошо, Намджун хороший, еда, теплая и не испорченная, — еще лучше. Он тщательно трет мочалкой по телу, пока кожа не становится красной, проводит ею по загривку, блаженно постанывая от удовольствия. В голове проскальзывают приятные воспоминания о губах Намджуна, его ногах — оседлать бы, ощутить тяжесть ладоней на талии и жар прикосновений от плавных движений тел. Юнги решает, что не такая и плохая идея подготовить себя к большему. Он же ночует не в студии. Выйти в одном полотенце и свалиться на Намджуна разгоряченным не позволяет гуляющая по полу прохлада — его просьба выполнена со всей ответственностью, и квартира проветривается. Юнги натягивает теплые носки, почти гольфы, шорты и свободную до середины бедра футболку и идет на звуки домофона. Злорадно думается, что курьер тоже проделал весь этот чертов путь на девятый этаж пешком. — Помочь? — Юнги не хочет помогать, он хочет сидеть и ждать, когда ему принесут еду, разложенную по тарелочкам, и обнимут, но внутренняя социальная ответственность заставляет спросить. Самое прекрасное, что Намджун говорит: «Нет». Кимчи пахнет восхитительно, а крылышки призывно блестят — все это отзывается урчанием в животе и томительным желанием съесть. Намджун садится рядом, не обнимает, но раскладывает еду поровну и начинает рассказывать. Это какая-то наверняка забавная история об очередном проебе на его практике в юридической фирме отца, но Юнги не интересно. Это ощущение невозможно перебороть: он может слушать, кивать, поддакивать и даже попытаться хихикнуть в тему, но правда в том, что это скучно. Он не понимает половины терминов, хотя, конечно, жизнь с будущим юристом научила его кое-чему, например, чем отличается нанесение тяжелых телесных травм от травм средней тяжести. Или разница между грабежом и разбоем. Может быть, подумав, Юнги вспомнит что-то еще. — И теперь мне надо разобрать это дело, ну, знаешь, все записи, отсортировать по значимости и тому подобное, — заканчивает Намджун и приступает к кимчи. — А как прошла твоя неделя? Я тебя видел последний раз в понедельник, ты хоть ел? Юнги напряженно пережёвывает острое крылышко и думает, как ответить. Он не падал в голодный обморок, не страдал от обезвоживания, но, кажется, у него закончился кофе. Его кто-то кормил домашней выпечкой, хотя это могло быть на прошлой неделе. Перебирая в голове воспоминания, сложно отцепить то, которое было во вторник, от того, что было в прошлую пятницу, но Юнги справляется. — Работаю с одной второкурсницей, — он швыряет косточки от крылышек в тарелку из-под кимчи, — Ёру, вроде, звать. У нее интересная идея перечислить некоторые слова в конце песни, как бы подводя итог. И у нее милый голос, мягкий и спокойный. — Какие слова? Намджун выглядит заинтересованным. Он продолжает аккуратно есть, следя за тем, чтобы жирные капли не попали на их теплый ворсистый ковер, и смотрит. Юнги пытается прочитать этот взгляд: это простая вежливость, дань социальным любезностям, скука или усталость от юридических заморочек. Может, только он страдает тем, что истории Джуна для него неинтересны или это просто талант рассказчика. — Юнги? — Вспоминал. — Он быстро моргает и хмурится. — Там две части, первая перекликается с последним куплетом, что-то съедается, но… — Юнги кашляет, сбивая накатившее волнение и перечисляет: — Идеология, угнетение, карма, сознание, сострадание, притворство, люди, любовь, отсутствие. Слова повисают между ними в тишине. Гудит холодильник на кухне — Юнги не уверен, что там есть хоть что-то кроме пива, пары консервов и засушенных ананасов. Молоко, вспоминается сообщение, кончилось, значит, кофе он будет пить черный и горький. Приятная истома после душа расползается по телу и клонит в сон. На столе как можно дальше отодвинуты рабочие документы Намджуна, значит, он не будет спать еще несколько часов, пока не рассветет и не станет немного светлее. И зачем он готовился. Юнги уже готов переключиться на другую тему, как ему отвечают. — Звучит грустно. — Намджун улыбается и облизывает блестящие губы, кивая. — Словно… Это девушка, да? — Юнги соглашается, не делая ни единого движения в ответ, только слабо мычит. — Знаешь, словно она задается вопросом, насколько они — она и ее возлюбленный — подходят не только друг другу, но и обществу. И ответ на вставший вопрос ей не нравится, но она готова принять любой. Какая вторая часть? — Зеленый, обещание, упрямство, дурак, — Юнги поворачивает голову набок, смотрит прямо, не отводя взгляда, — предательство, любовь, любовь, любовь. Она спрашивает себя, любила ли, любили ли ее и кто в итоге остался в дураках. Аранжировку делала другая команда, но они не успевают, сам понимаешь, последний год сложный, так что меня попросили помочь. Там почти все готово, думаю, в воскресенье мы уже закончим. Намджун вежливо кивает и возвращается к еде. У Юнги в голове звучит просто вопрос — это все? Он может сейчас пойти спать, обниматься с мягкой подушкой Кумамона и не мучать себя слишком долго отчужденными мыслями или надо побыть еще немного вместе. На часах времени начало второго, на улице холодная тишина, мысленно он выстраивает бит к одной из записанных накануне строчек. Он решает озвучить мучавший его вопрос. — Как давно мы вместе? Намджун молчит, и Юнги приходится вновь посмотреть на него — нервничает. Это легко прочитать по тому, как дергается уголок губ и левая нога, отбивая ритм одной детской песенки. — Я забыл о годовщине?.. — Что? — Это точно не то, что он ожидал услышать. — Какая чушь, Джун-а. Я просто не помню, мне кажется, что мы вместе вечность. И годовщина, серьезно? Когда мы хоть раз отмечали ее? — В первый год. — Он охотно отвечает и расслабляется. — Это было мило, ты был милый и невинный, хён. Мы сняли домик за городом, взяли с собой не меньше двух холодильных сумок еды и отправились туда на три дня. Кажется, — он задумывается и облизывает жирные после крылышек пальцы, — кажется, ты тогда приготовил мне несладкий торт, а я выучил пять разных рецептов кофе, но ни одного не смог сделать, потому что мы были заняты более интересными вещами. Юнги щурится, вспоминая. Он припоминает теплые прикосновения, поцелуи по утрам — плевать на дыхание — и то, как он чуть не разбил голову о бортик ванной. Они решили, что секс в ванной это весело, но совсем не весело, когда один из вас маленький, а второй — неловкий. — Три года и семь месяцев, — подсчитав, отвечает Намджун. — Мы поступили одновременно, и первые полгода, где-то, я пытался позвать тебя на свидание нормально, а не так, словно мы оба бывшие школьники, а ты слишком утопал в андеграунде. — А потом ты пришел на мое выступление, — подхватывает Юнги, начиная улыбаться в ответ, — и я посмотрел на тебя под другим углом и сам позвал. Да. Три года, почти четыре, вау. Это… много. — Ты жалеешь? Юнги не ощущает себя застигнутым врасплох этим вопросом, нет, но он задумывается. Они мало ссорятся, потому что Намджуну нравится все переводить в шутку и стебать по поводу и без, а Юнги быстро злится и так же быстро сдувается. Ему не нравится, когда его носят на ручках, но ему нравится, когда это делает Джун, особенно после целого дня утомительного мыслительного труда. Сидение в кресле и работа над музыкой выматывает ничуть не меньше, чем спортивные тренировки. Юнги не отвечает, но он долго и пристально смотрит в ответ, скользит взглядом по линии профиля Намджуна, особенно задерживаясь на его пухлой нижней губе. Ему хочется наклониться и поцеловать уголок острой челюсти и куснуть за шею, впиться пальцами в волосы на загривке и медленно сесть на колени. — Отнеси меня в кровать, — он говорит это вместо каких бы то ни было действий и тянет одну руку, в просьбе, — я устал, а ты большой и сильный. — А ты маленький и уже включил режим энергосбережения. — Намджун хмыкает в ответ, но не спорит. Он наклоняется, чтобы подхватить Юнги за задницу, ждет, когда его обхватят ногами за бедра, а руками за шею, и только потом несет в спальню. — Ты стал еще легче. Питаешься чем-то кроме своей музыки? — Ага, — Юнги все же тыкается носом в шею и ведет до мочки уха, довольно вдыхая слабый запах почти выветрившегося одеколона, — душами тупых подопечных, которых мне пихают как куратору направления продюсирования. Когда ты спать? Намджун осторожно опускает его на край кровати и наклоняется до ленивого поцелуя. Он мягко перебирает губами, не углубляя его, не лаская языком и не раздвигая ноги Юнги коленом. Секса не будет, и сна, судя по всему, тоже. — Самое ранее через час, — отстранившись, говорит Намджун. — Самое позднее через три. Мне в офисе отца надо быть к девяти, так что не думаю, что позавтракаем мы вместе. Ладно. Юнги не говорит этого — пассивная агрессия не самый лучший ответ перед сном, но. Ладно. Он переживет это, сможет уснуть в одиночестве, как обычно. И зачем только возвращался. Чтобы принять комфортный душ, послушать уже забывшуюся историю и получить два поцелуя и сон без обнимашек? Юнги утыкается носом в подушку, дышит приятным запахом постиранной простыни и легко засыпает. Ладно, думает он последнее, это было приятно — вернуться домой.

***

Мировая статистика говорит, что на тысячу человек приходится от одного до восьми пожаров в год. Зависит от страны, конечно. И от удачливости года. Если углубляться в цифры, то можно узнать, что в США на полтора миллиона пожаров погибает всего лишь три тысячи человек. Сколько же пожаров происходит в Китае, с их-то населением и перегруженностью городов — представить сложно, а в статистику Мин Юнги лезть не хочет. Он листает ленту новостей стоя на балконе и читает всем известные факты: больше семидесяти процентов бытовых пожаров происходят по вине курящих людей. Юнги смотрит на сигарету, совесть его не трогает ни по отношению к своим легким, ни по отношению к горящим где-то лесам. Огонь — это опасно, все знают такую простую истину, но почему никто не относится к этому «опасно» правильно? Почему никто не предпринимает больше способов защиты себя или же окружающих. После плохой, нервной ночи без сна, так ему кажется — осталось ощущение, что он просыпался каждый пол часа, Юнги думает не о том, как спать лучше, а о том, как мир сгорает из-за неосторожностей людей. Он тушит привычную утреннюю сигарету особенно тщательно и идет на кухню. На столе Юнги ждет накрытый термо-крышкой завтрак и записка: «поешь, ты реально худой». Неприятно колет спонтанная мысль: когда он в последний раз заботился о Намджуне? Даже болея и с повышенной температурой тот не ноет — не больше обычного уставшего состояния и просто лежит смиренно, принимая от рук судьбы смерть. Юнги невольно улыбается, вспоминая прошлую зиму: он уехал на две недели в Японию, а Джун заболел и слал ему грустные фотографии, спамил сообщениями, когда не спал и грозился прилететь, чтобы заразить и забрать Юнги. Вернувшись домой, на три дня раньше, получилось застать почти здоровую версию Намджуна, и они просто лениво валялись в кровати и ели заказанную еду. Юнги надо было бы тогда приготовить ему бульон. Рис с остатками кимчи и пара нетронутых ребрышек — вот что ему заботливо умостили в тарелках, положили на поднос и накрыли, чтобы не обветрилось. Юнги даже не греет еду, ест так, лениво приваливаясь к высокой барной стойке, что отделяет кухонную зону от гостиной. Он осматривается: у них не так уж и грязно. Да, неаккуратно лежит пара домашних штанов Намджуна и носки выглядывают из-под дивана, но в остальном — пыль не клубится по углам. Кактусы на одном из подоконников расставлены по росту: от самого крупного с цветком до самого маленького, недавно купленного. Их единственные девушки: Сунми, Хваса, Дженни и Розэ — их пришлось отсадить друг от друга, потому что в прошлом горшке они не помещались и последняя — Юи. Иногда они обсуждают возможность завести собаку. Совсем редко и причина дурная — чтобы появляться дома. Юнги ночует пять дней в неделю в студии, а Намджун может спать только когда светло и чаще всего — это несколько часов. Воскресенье обычно их день, полный ленивых дел: валяние на кровати, валяние на диване, валяние в ванной. Прошлый такой день у них сорвался из-за звонка Намджуна по работе, как стажера его используют все, кому удается получить доступ. В это же воскресенье Юнги намерен вернуть привычку в их дом. Доев, он достает телефон, проверяя входящие письма от студ.совета, от научного руководителя — уже пора озвучить тему диплома и Юнги крайне не хочет этого делать, но выбора на самом деле нет. Он решил, о чем будет писать диплом ее еще на первом курсе и упрямо записывал все идеи и мысли, формируя будущий альбом и оставлял бесконечные заметки для теоретической части. Юнги планирует сформировать от пяти до восьми песен, может быть пара из них будет в коллабе с кем-то, может быть одна — просто его мысли. В телефоне мелькают всплывающие уведомления. Юнги открывает второе. От: Намджун~и 2 сообщения От: 015b когда будешь в студии? у нас готовы правки для аранжировки и ёру сегодня после четырех может перепеть все что тебе там не понравилось плюс. у меня есть идея для второй песни, но брат не уверен, что это твоя тема Юнги смотрит на почти нетронутую тарелку с рисом, на банку с кофе — еще не успел начать приготовления, и пишет.

От: Юнги

буду через час

Собирается он, не задумываясь: принимает быстрый душ, переодевается, прячет недоеденную еду — выбрасывать было бы расточительно, поэтому Юнги упаковал ее в контейнер и засунул на нижнюю полку в холодильник. Он привычно проверяет влажность почвы у кактусов и, убедившись, что в воде они не нуждаются, уходит. В рюкзаке все осталось нетронутым — и разрядившийся ноутбук, и два павербанка, и блокнот с записями, и куча скинутого в одну кучу мусора разбирать который желания не было никакого. Это напоминало его самого — простой набор механики, немного проводов (кофе и энергетики) для зарядки, мусор. Неразобранные, сгнивающие на дне самосознания проблемы и отодвинутые как можно дальше чувства. Юнги думает об этом редко. Он смотрит на заряд батареи наушников — три несчастных процента, забыл о них перед сном — и достает обычные проводные. Музыка помогает отвлечься, как всегда. Уже в метро, Юнги открывает переписку с Намджуном и читает его сообщение — ничего нового, просто предупреждение, что он задержится на работе допоздна и скорее всего завтра им встретиться не получится. И плевать, думает Юнги печатая в ответ, что он тогда останется в студии. Подумав, добавляет о воскресенье. Это их день, это их традиция и ему действительно нужно возобновление привычного ритма жизни, чего-то, что успокоит совесть. Ведь все должно быть хорошо. Должно. — Привет, — здоровается Юнги, пожимая поочередно руки братьям Чон, Ёру находится уже в комнатке для записи и ей он просто рассеянно машет, — что пишете? Писали они новую идею. Лиричная поп-баллада, совсем не в жанре Юнги, но от того интересней. Тем более, сейчас они делят студию на двоих — он и дуэт 015b — но если получится сохранить хорошие отношения, то оставшееся до выпуска время эта комната останется полностью за ним. Для того, чтобы закончить диплом к сроку — это то, что ему необходимо. Полгода тишины и одиночества. — Я пока послушаю что уже есть, а вы продолжайте, — командует Юнги и натягивает наушники. Голос у Ёру мягкий, с легкой напускной хрипотцой, как никогда подходящей для этой песни. Он покачивает головой в такт, стараясь не отбивать ритм ногой — это обычно отвлекает. В блокноте он отмечает готовые части, которые хотел изменить и сразу же видит — это все, предел, больше не надо. Остается свести и трек готов. Юнги говорит, чуть стягивая наушники вбок: — Я доведу до финала и потом к вам. Работать с кем-то в команде он не особо любит, но братья Чон — нормальные. Они не лезут с советами, не вырывают ноут, чтобы оценить готово-или-нет-покажи, не кидаются безосновательной критикой. Четко и по делу, так, как не всегда получается с некоторыми преподавателями. Юнги отпивает кофе, который принес с собой из старбакса, и полностью падает в звучание будущей песни. Он плывет вслед за приятной, откровенно нежной женской читкой отдельных моментов, наслаждается тем, как она плавно исполняет вокальную часть. Два момента, которые не нравятся — он вытягивает на матрице звука, выравнивая его, она спела в другой тональности, но попала так хорошо, что Юнги просто поменял части местами. Юнги любит работать с теми, кто наслаждается своим делом. Он сам такой же — одержимый, жадный до идеального, не отойдет пока в душе не растечется ощущение «точка поставлена». Юнги будет переделывать, доделывать, переписывать текст, мучить исполнителя и себя, если надо, но не отступит. Сам процесс вызывает в нем легкое возбуждение, нервную дрожь. Хотя, возможно, это из-за большого количества кофеина, но Юнги не задумывается предметно. Главное — результат, а то как он до него добирается всего лишь ступеньки. — Эй, — его хлопают по плечу как раз в тот, момент, когда рендерится песня, — нас зовут выпить в клуб, не знает, тот который с синей неоновой вывеской, вечно забываю название… — «Blaze»? — Юнги осоловело осматривается, кидает рассеянный взгляд на часы — там светится безрадостное пятнадцать минут десятого, и он не может вспомнить во сколько он вообще вошел в студию. Мочевой пузырь спорит за внимание с оголодавшим желудком, выводя из себя Юнги — как слабо тело, как нуждается оно в поддержке и уходе. — Да-да, он, — интенсивно кивает старший из братьев, — мы тут вроде закончили, да и времени уже за девять, если ты не заметил, а там и перекусим, и выпьем, и отдохнем. Юнги хочет отказаться, но желудок протестующе урчит, вставая на чужую сторону. Поесть не помешало бы — увлекаясь, он часто забывает о таком простом деле, как еда. Мимолетно вспоминается Намджун и его «меня не будет пару дней, не скучай» — это тоже идет как пункт в столбик с вариантом пойти в клуб. Нажираться он не планирует, так что может и не самая плохая идея — расслабиться в приятной компании. Это все еще кажется хорошей идеей, когда они переползают из клуба на квартиру общего знакомого и вливаются в его тусовку — там у кого-то день рождение. Юнги говорит тост, второй, третий, его приглашают за пульт упившегося в хлам прошлого диджея и уговаривают прочитать что-то из его личного. Какой-то младшекурсник узнает его как Шугу, с гордостью рассказывает о достижениях на композиторском и под улюлюканье толпы Юнги соглашается. Он пьян, счастлив и совершенно бессовестно не хочет домой. Даже слово такое «дом» не мелькает в голове, когда его целует после быстрой импровизированной читки. — Пиздец, — говорит этот наглый, но совершенно очаровательный парень и то, что это парень Юнги угадывает скорее по прижавшемуся к его бедру вставшему члену, чем по голосу или внешность, — хочу тебе отсосать. Вот тогда Юнги понимает — это плохо. Он не уверен еще пятница или уже суббота, или может время подвело его и перетекло в воскресенье? В заднем кармане вибрирует телефон, не в первый раз за все время, но в первый раз Юнги пользуется шансом, отталкивает прилипшего к себе парня-фаната-на-одну-ночь и идет отвечать. Он кидает: — Сорян, я не могу игнорировать… — своего парня — это то что надо сказать, но Юнги оставляет между ними недосказанность и сбегает. По пути он стреляет у кого-то сигаретку, не проверяя травка там или обычный никотин, и вываливается на балкон. На небе светает, на часах где-то семь утра — цифры расплываются, но Юнги выдыхает спокойно, потому что еще не воскресенье. — Привет, — говорит Намджун маскируя уставший голос напускной бодростью, — ты в студии? Юнги плотнее прикрывает балкон, прикуривает и щурясь от света, думает сказать правду или солгать. Они не врут друг другу в серьезном, так насколько серьезно будет соврать сейчас? — Да, — не дрогнув, говорит Юнги, — словил меня, когда я вышел покурить. Ты дома? — Еще нет, — Намджун выдыхает совсем устало и рассказывает, как он сидел всю ночь за документами, благодарит кого-то сбоку, кто принес ему кофе (Юнги не чувствует ничего) и спрашивает сильно ли паршиво будет, если они потратят воскресенье на сон. Он говорит: — Я так заебался Юнги. Хочу массаж, сон и секса, хотя вот на него совсем нет сил. — Я тоже, — он отвечает быстро, так как привык, докуривает, тушит сигарету о перила, — я тоже, Джун-а, люблю тебя, попробуй уйти пораньше и поспать? — Только если ты придешь пораньше? Даже не надо встречать меня в том милом фартучке, который подарила моя мама. Просто будь дома, ладно? Юнги смотрит на рассвет, хотя рассвет по всем правилам мира был раньше, но ему плевать. Правильным было бы уйти сейчас домой, прибраться, загрузить стирку, приготовить им ужин — воскресенье уже завтра, меньше чем через двадцать четыре часа. Правильным было бы нормально помыться, купить масло для массажа и найти подходящий для них сериал. Только правильно Юнги не хочет. Ему становится тошно и пусто от одних только мыслей о доме, накатывает необъяснимая злоба, волнами поглощая под собой, заставляя задыхаться. Кулаки против воли сжимаются. От бессилия, от ненависти на себя — Намджун этого не заслуживает, не заслуживает его. Намджун заслуживает любви всего мира и его личной любви в первую очередь. И Юнги любит, может быть не так как поют в песнях, не до дрожи в коленах, не до бабочек в животе, но он крепко и навечно привязан к его доброте, рассудительность и философским разговорам. — Эй, — на балкон выглядывает тот же парнишка, который засосал его при всех, — еще немного рэпа? В честь моего дня рождения. Ему кокетливо улыбаются и тянут обратно в дом. Юнги позволяет себя утянуть, потому что это неплохой повод сбежать в очередной раз. Как ни как, день рождение только раз в году.

***

Неприятное монотонное гудение забивается через уши в мозг, раздражая своей громкостью. Юнги пытается отмахнуться, хаотично двигая рукой рядом с головой, но гудение не прекращается. Оно все нарастает и нарастает, переходя от мозга под кожей все ниже, по горлу к груди, к сердцу, ускоряя его сердцебиение. Когда становится невыносимо терпеть, Юнги открывает глаза, подслеповато, после сна, рассматривая перед собой забитый бутылками стол и вибрирующий там же, меж мусора, телефон. Звонит Намджун. Отвечать нет никакого желания, как и сил: Юнги не мог вспомнить даже какой сегодня день, что говорить о разговоре. Он сбрасывает. Проводит несколько раз по заляпаному экрану пальцем, пока не получается провести красный значок вбок, и с трудом перекатывается на спину. Голова болит тупой болью где-то в области затылка, в горле — сушит, в глазах словно посыпано песком. Жить не особо хочется сейчас, как и вставать, уснуть правда вообще не предвидится возможным. Телефон гудит вновь и Юнги так же вновь скидывает входящий. Он заставляет свое тело двигаться хоть куда-то и выбранным направлением получилось вверх. Сев, не трудясь осмотреться, Юнги заставляет себя наугад пойти искать ванную. Квартира кажется смутно знакомой: аляповатые яркие картины на стенах (без смысла, глупая абстракция), пушистые ворсовые ковры, забивающиеся меж пальцев и закрытые жалюзями до самого пола окна во всю стену. Юнги никак не может вспомнить имя того человека, в чей кровати он проснулся, но решает, что сейчас это максимально не первостепенная задача. Для начала — надо было ожить. В ванной светло и пусто: кто-то не выключил свет, но уже освободил душ. Юнги со слабым стоном и предвкушением чистоты залезает в него, не забыв прикрыть за собой дверь. Ему не настолько плохо, чтобы позволять вламываться чужакам в свои ванные процедуры. Уже после душа, после чистки зубов непонятно чьей щетки, после туалета и обновления одежды и с бельем (тоже предполагаемо чужие), Юнги чувствует, что в нем есть силы говорить с Намджуном. Но сначала — балкон и как минимум одна сигарета. Лучше две, чтобы перевести внутреннее раздражение в умиротворенное состояние. В квартире, казалось, было пусто. Где-то со стороны кухни, вроде как, доносится шум, но проверять и натыкаться на хозяев желания нет никакого. Юнги выходит на балкон, чиркает зажигалкой и с первого раза подкуривает, с нескончаемым удовольствием затягиваясь. Дым проникает внутрь вместо воздуха, наполняет легкие такой желанной отравой, успокаивает. Это его ритуал, мания, правило. Юнги любит курить в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок, чтобы вспомнить прошлый день, чтобы просто стать собой. Пока он не принадлежит себе — говорить на серьезные темы невозможно. Номер Намджуна на быстром наборе. — Привет. Пропущенных было больше тридцати за последние дни. Как выяснилось, спасибо календарю на телефоне, уже наступил понедельник. Понедельник после пяти часов дня. Воскресенье, которое Юнги хотел провести с Намджуном, но забухал и пропустил, было вчера. Он ненавидит себя за это, за импульсивность и безответственность. Пару раз стукнув кулаком по перилам балкона, Юнги ругает себя мысленно, оскорблял, словно это может что-то исправить. Ненавидеть себя за ошибки всегда просто — Юнги в этом мастер. Исправлять ошибки — сложно и вот в этом Юнги полный профан. — Ну привет, — голос Джуна звучит устало, — ты живой, вау. То-то в моргах не было никого по имени Мин Юнги девяносто третьего года рождения. — Прям ни одного? — сарказм — это легко. Просто. Они обмениваются шутками и подъебками столько сколько знакомы. — В Корее не то чтобы большое разнообразие имен и фамилий, так что я даже удивлен, а… — Юнги, хватит, — перебивает его Намджун. Он делает это редко, отстаивая право человека на то чтобы высказать мысль до конца, считая, что сбивать преступление. — Где ты? Это хороший вопрос. Настолько хороший, что Юнги поджигает еще одну сигарету, предпоследнюю в пачке. Он не помнит где он, как он тут оказался. Они начали в студии, записывали, потом он вроде спал, что-то записывал из своего. В голове мелькали огни клуба, но Юнги казалось, что это было не на этой неделе — он не уверен. Его будни пусть и пестрили разнообразием, но иногда, иногда, он не мог вспомнить что было вчера, а что дней пять назад. — Я не знаю. — Так просто, да, Юнги? От понимающего, спокойного и обреченного тона Намджуна хочется выть. Вместо этого Юнги глубоко затягивается, пока в горле не начинает першить от отвращения. Это не простое отвращение к никотину — там смешалось все: раздражение на ситуацию, бессилие что-то изменить, гнев на себя. Сигареты не помогают успокоиться, поэтому Юнги сбрасывает. Он трусливо сбрасывает их разговор, берёт паузу, сбегает, хлопает метафорической дверью и хочет заплакать. — Эй, чел, — зовёт его громкий голос — и тут Юнги вспоминает, что это — Хосок, — жрать будешь? После такой попойки надо хоть что-то кинуть в желудок, а то можно и сознание потерять. — Буду, дай мне минуту. — Хоть все время мира, братан, — весело отзывается Хосок в ответ и оставляет его одного. Юнги выдыхает, успокаиваясь по-настоящему: не то сигареты начали действовать, не то настигло максимальное разочарование собой и стало все равно. Он докуривает сигарету, посмотрев на одинокую последнюю в пачке и не поджигает её. Когда остается последняя — надо купить новую, прежде, чем докуривать остатки. Золотое правило курильщика. Платиновое правило — покупать не меньше трех пачек и носить с собой две, а дома держать одну про запас, но денег не всегда хватает сразу на все. Остаётся довольствоваться тем, что получалось. Думать о случившемся не хочется. Надо бы, но Юнги с большим удовольствием смотрит вниз с высотки. Он не мог вспомнить этажа, но прикидывает, что это минимум тринадцатый. Для падения не самый плохой вариант: можно разбиться насмерть, а можно загнуться в коме или на инвалидном кресле до конца своих дней. Не самый хороший вариант. Если и умирать, то Юнги предпочел бы способ понадёжней, гарантированно летальный. Например, застрелиться. Юнги тушит сигарету и неприлично скидывает окурок вниз, а не оставляет его в пепельнице.

***

Бывали хорошие дни. В такие проснулся и все кажется… нормально? Мир все еще не достоин любви, не достоин песен, не достоин улыбки Юнги, но нет ненависти. Проснулся и проснулся, встал как обычно, сделал кофе, пролистал новостную ленту, приступил к работе. Все чаще в его жизни происходили плохие дни. Юнги не хотелось вставать, он долго лежал в постели и убеждал себя: надо. Трек сам себя не закончит, проект имеет дедлайны, были еще люди, с которыми он должен встретиться. Десятки навязчивых дел, которые подобно никотину отравляли, только не легкие, а сознание. Сегодня у Юнги отвратительный день. И возвращение домой не входит в пункты повышения настроения. Он не любит конфликты, не любит обсуждать произошедшее, не любит быть виноватым. А сейчас он определенно виноват. Юнги свернул бы в сторону института, чтобы упасть в уютные объятья дивана, закрыться от мира за битами и нотами в очередном треке. Он сбежал бы, но Намджун имеет право высказаться. Поэтому Юнги говорит себе: надо. Он поднимается на лифте в их квартиру, не поднимая взгляда, рассматривая пол под ногами. Уже стоя напротив входной двери Юнги думает: постучать или открыть своими ключами? Внутри него белый шум, заглушающий все мысли — разумные или не очень. Это их квартира, это часть его жизни, это его Намджун. Все должно быть просто, но социальные правила усложняли даже питание — в какой руке держать нож, как управлять палочками, можно ли есть крылышки руками или необходимо осторожно потрошить, не пачкая рук. В свете таких вопросов его — как вернуться домой — не кажется слишком надуманным. И все же он был. Юнги медленно достаёт ключи из кармана, вертит их меж пальцами, успокаиваясь от механичности действия, и осторожно вставляет ключ. Шум затихает, и он получается выстроить цепочку извинений, сформулировать предложения как загладить вину, отвечать вместо Намджуна. Внутренний диалог продолжается пока ключ проворачивался внутри замочной скважины раз, второй — открыто. Юнги толкает дверь и заходит. Свет не горит, телевизор не звучит новостями, только и было что гудение холодильника — сегодня Юнги не любит звук гудения, и он моментально кривится. Бесшумно разувшись и скинув рюкзак на пол, Юнги прикрывает входную дверь и входит в квартиру дальше. Их основная комната тоже в темноте и тишине. Со стороны спальни — дверь в нее была открыта — не горит свет. Юнги хмурится и настороженно осматривает всю их небольшую площадь. Намджуна нигде нет, хотя его вещи и даже компьютер, лежат нетронутыми. С плохим предчувствием он делает первый вызов, но никто не отвечает. Это настолько не в привычках Намджуна, что Юнги посещает последняя самая нехорошая мысль — он явно перешел черту.

***

Юнги не знает сколько он сидит в темноте пустой и одинокой квартиры. Может быть час, может два, может быть прошла уже неделя или даже месяц. Мерно тикающие часы успешно раздражают и выводят из себя — цок-цок-цок. Хочется их разбить. Хочется разбить их вместо себя, просто чтобы стало легче, чтобы гнев пробудил внутри что-то такое, что закупоривает умение быть счастливым. У Юнги хорошая жизнь. Не идеальная, с проблемами, как у всех, но хорошая. Он учится на любимой специальности, создаёт любимые песни, спит с любимым человеком, но искренне ненавидит каждый прожитый миг. Потому что каждая секунда наполнена пустотой. И эта пустота всепоглощающая, она забивается в такие углы и вытаскивает наружу такие страхи, о которых не подозреваешь. В одиночестве хуже всего. Юнги думает: «я разочаровал родителей, надо было идти на экономический». Он бы повесился уже на первом курсе, не продержался бы так долго, как на музыкальном, но эта раздражающая мысль не преследовала бы его постоянно. Юнги думает: «я дерьмовый композитор, я не умею передавать чувства». Потому что у него их нет. Потому что все, что его окружает каждый день — это тупая ноющая боль и злость. Юнги ненавидит себя. Он смотрит на ладони — мозолистые, с глубокими прочерками линий жизни и других сгибов кожи. И этими ладонями он каждый день трогает то, что разрушает его. Свою жизнь. Он пытается вспомнить что-то хорошее и первым на ум приходит Намджун — его улыбка, его ямочки, его теплые поцелуи. Юнги разрушает всё, в том числе и свои отношения. Единственное, что когда-то его радовало. Поднявшись на ноги, он идёт в ванную. Шум воды ничуть не лучше белого шума, шума холодильника или тика часов, или еще какого-то звука, но он успокаивает. Потому что скоро все закончится. Юнги набирает воду едва тёплую и залезает в нее, раздевшись до трусов. Сначала он просто попробует, чтобы понять — станет ли легче, принесет ли это облегчение, исчезнут ли мысли. Потому что все его мысли — плохие. Они пропитывают его ненавистью так же как легкие забиваются от никотина, как печень растворяется в алкоголе, как сердце медленно, но уверенно рассыпается из-за постоянных ошибок в отношениях. Юнги думает: «я мог вернуться домой, я мог провести день с Намджуном. Один хороший день». Одного дня бывает достаточно, чтобы нашлись силы жить дальше. Юнги залезает в ванную и опускается под воду. Он задерживает дыхание настолько насколько может, понимая, что отравленные легкие не смогут дать ему слишком много времени, но вдруг становится тихо. Непривычно тихо — так, как не бывало уже давно. Юнги вечно с кем-то в голове. С кем-то, кто имеет его голос, его интонации, его злые полные обиды шутки. Этот кто-то — он сам. И сейчас Юнги молчит. Вода словно барьер, который защищает его от внешнего мира, не дает ненависти проникнуть в слабый уставший разум. И в этот момент, в короткий момент тишины Юнги решается. Он не оставляет записок, не пытается никому позвонить, потому что его решение — обдуманное, цельное. Оно единственное светлое, которое толкает вперёд, наполняет грудь искорками радости. Юнги понимает, что это плохо, когда он берет нож, плохо, когда он возвращается с ним в ванную, отвратительно, когда он залезает обратно в воду и делает первый надрез. Это плохо, потому что от каждого неправильно движения становится легко. Свободно.

***

Юнги приходит в себя частями. Сначала он чувствует руки — они словно полны свинца, притягивающего его к земле. Потом — ноги, живот, наконец, легкие. Юнги делает вдох и слабо открывает глаза. Болят даже ресницы, которыми он вынужден моргать. Потолок белый, с небольшими трещинами — не его потолок. Не тот потолок, в который он смотрел, капля за каплей умирая, не тот потолок который он видит в студии по утрам. Чужой холодный потолок. — Юнги, — голос Намджуна слышится откуда-то сбоку, совсем близко, — Юнги… Голову повернуть невыносимо сложно, но у Юнги получается. Лицо Намджуна расплывается и вместо «сейчас» он видит то, что было: как его с невыносимым криком вытаскивают из ванной, как вызывают скорую, как просят не закрывать глаза и держаться. — Ты слышишь меня? Помнишь меня? — Намджун наклоняется ближе и его губы дрожат. Юнги никогда не видел, чтобы они так дрожали — беспомощно. — Хотя бы моргни, пожалуйста. — Да, — Юнги сглатывает, чувствуя, как горло пересохло. Он проводит языком по губам, смачивая их и не может понять: жалеет ли он, что выжил или радуется. Усталость все еще на месте. Она никуда не девается, окутывает все тело слабым одеялом, утягивает к себе, в темноту, придерживает дверь и приглашает в комнату, где темно и никто не будет беспокоить. — Почему Юнги? — Намджун подтягивает стул — тот неприятно скрипит по полу. Он усаживается рядом и осторожно держит Юнги за ладонь, согревая. Если усталость холодная, то ладонь Намджуна — теплая. Такая теплая, что за нее хочется ухватиться и никогда не отпускать. Юнги закрывает глаза, вспоминая ту несусветную глупость, которую сделал, просто потеряв на короткое мгновение контроль. Над собой, над мыслями, над ситуацией. — Я так устал, — Юнги выдавливает слова, зная, что надо сказать, пока он может сказать, — не от чего-то конкретного. Я просто уставший. Постоянно. Это какой-то невыносимый, повторяющийся цикл… черного, Джуна-а. И я не могу вырваться. Не могу. — Юнги-я, — Намджун наклоняется к его лбу, целует и задерживает губы так долго, как может, — я помогу тебе. И врачи… ты сможешь вырваться. Одному всегда тяжело, но теперь ты не будешь один. — А что если лучше не станет? — Юнги спрашивает это, жмурясь. Он привык убегать. От себя, от проблем, от текстов, от ситуаций где можно проиграть. Потому что только победы приносят хоть какое-то чувство счастья. Но со временем и это перестало помогать. Намджун не отвечает. Он продолжает быть рядом, когда приходят врачи и проверяют его показатели, продолжает оставаться в палате на ночь, продолжает держать за руку, когда кажется, что уже не надо. Но Юнги надо. Он цепляется за протянутую руку, сожалея о тех ошибках, которые совершил, но постепенно отпускает их. Шаг за шагом он выходит из черной комнаты.