знаешь, плакать - это нормально

Эмоции - одна из важнейших частей человеческой жизни. Эмоции - именно то, что Скарамучча хотел вырезать из себя, выскрести ножом и истоптать всё, что останется. Он же не человек, так к чему они ему? Скарамучча задавал себе этот вопрос каждый день и всё никак не находил ответа. Может Эи знала, однако она вряд ли даст ответ. Не дай она ему величайший дар - испытывать эмоции, всё было бы иначе. Скарамучча ненавидел то, что чувствует. Ненавидел себя. В агонии проходил каждый день, он не помнил, когда это началось, и не знал, когда закончится. Он ненавидел грусть. Ненавидел слёзы. Плакать - ненормально. Это он понял в тот день, когда Райден оставила его. Плачут только тряпки и нытики, но Скарамучча ведь не такой. Хотелось думать что не такой. Особенно в те моменты, когда закрываясь в своей комнате он съезжал вниз по двери и плакал. Нет, не плакал, слёзы сами по щекам катились. Скарамучча ведь не такой, он не будет плакать, он же предвестник Фатуи, Сказитель, которого боятся все новобранцы, да что новобранцы, даже опытные солдаты его боятся, он не плачет, слёзы текут сами. Его раздражали люди, что плачут публично. Да как они могут плакать при людях, показывать свои слабости, искать жалости. Отвратительное зрелище. Он ненавидел страх. Боятся только трусы, неспособные за себя постоять. Скарамучча не такой, не даром же предвестник, чего ему бояться? Однако, стоит появится Дотторе в поле зрения, как ноги предательски подкашиваются, а голос почему-то пропадает. Щупальца тревоги медленно оплетают всё тело, а бабочки в животе кричат – «Беги!». Только Скарамучча не бежит, а почти-добровольно отдаёт своё тело исследованиям. Исследованиям, что заставляют каждую клеточку тела дрожать от боли. Учёный, слишком падкий до знаний, то и дело разбирал тело куклы по частям, только вот загвоздка одна - Скарамучча в сознании и, к сожалению, всё прекрасно чувствует. И хотелось бы отказать однажды, сказать «нет» и прекратить череду мучений, да только вот на Дотторе отказы не действуют, страшно, что может разобрать и не собрать заново. И всё таки страх - мерзкое чувство. Он не должен его чувствовать, он ведь может постоять за себя? Правда же может? Он ненавидел радость. Ненавидел, потому что не чувствовал. Весь его разум заполнила липкая темнота и он не понимал как из нее выбраться. А все вокруг радовались, радовались из-за мелочей: хорошей погоды, вкусной еды, горячего чая; радовались чему-то вещественнее: рождению ребёнка, покупке дома, удачной свадьбе. А Скарамучча ничего не чувствовал, горячий чай не радовал, а выводил из себя, новорождённые дети не умиляли, а раздражали. Раздражали эти люди, радующиеся из-за всего. Почему только они, разве Скарамучча этого не достоин? Он ненавидел зависть. Только неудачники завидуют. А у него вот как всё удачно, разве что вкусный кофе не радует, да то неудача разве? И всё таки зависть колким клубком где-то внутри засела, заставляя завидовать-ненавидеть всем и всех, кто плакал на людях, действительно ничего не боялся и радовался солнцу, что вышло после дождя. Сказитель всё ненавидел-ненавидел-ненавидел просто потому, что завидовал, завидовал безбожно и зависть та отдавалась неприятным чувством в груди, там, где должно быть сердце. Он ненавидел влюблённость. Здесь чистая зависть, только она. Ведь как эти простые люди могут находить себя в другом человеке, ходить за руки и целовать друг друга, а он нет. Он же лучше. Хотя, может, не была не только зависть. Ещё был Чайльд. Тот, кто, кажется, никогда не грустит, ничего не боится, всегда радуется и никогда-никогда никому не завидует. Он раздражал, но раздражал так, что хотелось быть ближе и держать за руку. Так, что при виде его бабочки в животе пархали, позорно молча. Этот придурок заставлял щёки краснеть, а мысли в голове путаться. Это, вроде, называют смущением, Скарамучча ненавидит и это тоже. Только вот Чайльду, кажется, нравится выводить Скарамуччу на ненавистные ему эмоции. Нравится подначивать того, класть руки на плечи, словно на подставку, сравнивать с грибами мол: «смотри какой ты маленький, а шляпа огромная, ну точно гриб», а в ответ на проклятия и пожелания смерти выдавать: «противный ты какой-то, на мухомор похож, я ими как-то лет в 13 объелся, а потом...», нравится дёргать за шлейф шляпы, а потом, смеясь, убегать и касаться, будто-бы случайно, но Скарамуччу от них словно током прошибает. И как бы там ни было, когда этот рыжий дурак рядом, та бесконечная агония, в которой утопает Сказитель, словно утихает. Те ужасные мысли всё ещё тревожат предвестника, но больше его тревожит рука, якобы случайно, лежащая на плече. И Скарамучча может сказать «нет» и скинуть её, страх не парализует тело, он не боится, просто не хочет. Делает вид, что не замечает. Делает вид, что не замечает предложений сразиться один на один, не замечает взглядов в свою сторону, тех самых случайных касаний и комплиментов, мастерски перемешанных с подколами. Проще ведь не замечать, думать, что всё, что чувствуешь ты - невзаимно, чем потом разочароваться, Скарамучча устал разочаровываться. Да и вообще, кто он, а кто этот глупый Тарталья, захотел бы - сам давно сказал, слишком много чести. Скарамучча устал притворяться, притворяться, что ничего не замечает, притворяться смелым, сильным и уверенным. В глазах других он выглядел так, выглядел как тот, кому можно завидовать. В своих же глазах Скарамучча был тряпкой, трусом и неудачником, неспособным выполнять даже свою основную задачу - хранить гнозис. Он снова скатывается по закрытой двери - в который раз - и плачет. Плакать - стыдно, позорно и неправильно, да такую простую истину слезам не объяснишь. Скарамучча даже не всхлипывает, он рыдает, в надежде, что ни одна живая душа этого не услышит. Только надежда умирает последней, а умирая с треском и лязгом разбивается, а осколки её впиваются глубоко под кожу. – Скара, у тебя всё в порядке? – голос Тартальи отрезвляет и заставляет разум работать над миллионами приемлемых ответов. – Всё отлично, а будет ещё лучше если ты свалишь и перестанешь сокращать мой титул, придурок. – Скарамучча правда пытался ответить уверенно, да голос дрожит, выдавая ложь в словах предвестника. – Знаешь, когда всё отлично люди взахлёб не рыдают. – Свали нахрен. – процедил Сказитель. Постепенно им начала овладевать ещё и злость, непонятно почему, но от этого плакать хотелось ещё больше. – Мучча, открой. Скарамучча думал как бы ещё спровадить так не вовремя появившегося Чайльда, но сейчас почему-то хотелось открыть. Открыть, обнять и плакать в плечо до тех пор, пока слёзы не кончатся, а глаза не начнут неприятно щипить из-за соли. – Я впущу тебя, если ты прекратишь сокращать название моего титула. Будь что будет, пусть Чайльд осуждает, ненавидит, считает тряпкой и слабаком, расскажет всем в округе, что видел плачущего Сказителя, ему никто не поверит, ведь дуракам верить - себе дороже. – Хорошо, Скарамучча, открывай. И Скарамучча открыл. И кинулся с объятиями. И заплакал в плечо. Но Чайльд не Чайльд, если не начнёт докучать ненужными вопросами. – Что случилось? Ты можешь мне рассказать? А Скарамучча не мог. Потому что ничего не случилось, просто на душе так пусто и противно, что слёзы сами вырываются, стоит только до комнаты дойти. Сказитель лишь сильнее заплакал, а Чайльд докучать более не стал, лишь довёл того до кровати, уложил и лёг рядом, обнимая и поглаживая волосы, что пахли лепестками сакуры. Скарамучча не знал, как долго плакал, лишь знал, что Тарталья молчал, ни промолвив и слова, но всё так же обнимал и гладил по волосам. Хотелось рассказать ему всё и ничего одновременно, надеясь, что тот и без слов всё поймёт, что всю боль, годами копимую внутри, заберёт и развеет. – Чайльд. – Скарамучча не узнал свой голос. Высокий, не то от слёз, не то от чего-то ещё. – М? – Не уходи. – шёпотом сказал Скарамучча, чтоб один только Чайльд слышал. – Не уйду. – тот лишь теснее прижался и начал поглаживать руку вместо волос. – Тебе разве не мерзко? – А должно быть? – Да. Слёзы - мерзость, а плакать на публике - позорно. – Пф, бред. – Никакой не бред! – пискнул Скарамучча. – Скара, слёзы - это нормально, нервная система не железная, чтоб испытывать её на прочность. Грустить, злиться и веселиться - всё это нормально, ты вроде взрослый мальчик, а так до сих пор ничего не понял. – Это ты ничего не понимаешь. – Так объясни тогда, если не понимаю. – Если я плачу, я проявляю слабость, а я не слабый, я не хочу быть слабым, не хочу плакать. Я не хочу чего-то бояться, я не хочу всего этого, понимаешь? Сильные люди не плачут и не боятся, это делают только неудачники. – Сильные люди тоже плачут и боятся, в этом нет ничего плохого. – Чайльд, непривычно, говорил размеренно и спокойно. От его слов почему-то становилось хорошо. – Моя мама однажды говорила, что сила заключается не только в мыслях и владении элементарными навыками, она заключается и в том, чтоб научиться контролировать свои эмоции, не просто перекрыть им выход, а давать его тогда, когда нужно, и никогда не винить себя за них, ведь не будь их - не будет и тебя. Перекроешь выход и будешь винить себя - они осядут глубоко внутри и будут гнить, отравляя тебя и твою жизнь. Скарамучча молчал. Хотелось сказать, что уже гниют и отравляют, да только лишней жалости к себе не хотелось. Он лишь придвинулся ближе к Тарталье и тихо-тихо сказал: – Поцелуй меня. Казалось, от одного поцелуя всё пройдёт и он, как принцесса в детских книжках, пробудится от ужасного сна. И Чайльд поцеловал. Так нежно и чувственно, словно Скарамучча фарфоровая кукла, которая разобьётся, сделай что-то не так. Ничего не прошло, только вот стало легче. Намного легче. Не от самого поцелуя, а от осознания, что твои чувства не отвергли, эмоции - поняли, а тебя - приняли. Скарамучче было мало поцелуя, хотелось ещё. Жадность? Пусть будет так, Скарамучче она нравится. Он переместился на ключицы, выцеловывая их так, будто видит последний раз. – Как-то быстро мы с душевного разговора перешли к интиму, тебе не кажется? – Будто тебе не нравится. – Нравится. Скарамучча вынимал пуговицы из петель на рубашке Чайльда, пока тот лишь увлечённо за этим наблюдал. Когда с пуговицами было покончено, Тарталья снова поцеловал Сказителя, а затем спустился к шее, языком вырисовывая незамысловатые узоры. Чайльд слышал тяжёлое дыхание над ухом, появившееся из-за его действий, и это подталкивало двигаться дальше. Продолжая целовать шею, он начал развязывать шорты Скарамуччи. У Сказителя же мир перед глазами расплывался, никак не собираясь в единую картинку. Ему сейчас хорошо. Очень. Радость ли это? Если она, то Скарамучча больше не ненавидит её. Хочется расствориться в моменте, как сахар в горячем чае, которому так радуются обычные люди. Шорты были скинуты куда-то на пол, рука Чайльда поглаживала низ живота, пока сам он снова припал к губам Скарамуччи. Тарталья быстро расправился со своими штанами, буквально на десяток секунд отрываясь от партнёра. Чайльд целовал его бёдра, а Скарамучча терялся в ощущениях. Наверное, Райден дала ему возможность испытывать эмоции только ради этого момента. В голове всё смешалось, но это чувствовалось так хорошо, что не хотелось, чтоб это когда-то закончилось. Из его уст то и дело вырывались тихие постанывания, но звучали они не пошло, а скорее интимно, доверительно. – Скара, ты же потерпишь пять минут? – Скарамучча смотрел недоумённо, кажется, он даже не понял суть вопроса. – Я возьму смазку в своей комнате, не хочу делать тебе больно. Скарамучча кивнул. Чайльд наспех натянул рубашку и штаны, даже не застёгивая их и удалился из комнаты. На секунду в голове Скарамуччи промелькнула мысль, что Чайльд не вернётся. Что он затеял это просто так, чтоб рассказать всем какой он неудачник и как легко плавится под одними лишь прикосновениями. И расскажи он только о слезах, было бы не так больно. Однако все сомнения развеялись когда дверь снова открылась. Чайльд всё-таки пришёл, заперев дверь на замок. Тот подошёл к Скарамучче и снова начал осыпать его лицо и тело поцелуями, руками раздвигая ягодицы. Затем, покончив с поцелуями, Тарталья открыл флакон со смазкой, выливая немного на пальцы. Он водил фалангой указательного пальца по анусу Скарамуччи, как бы безмолвно прося того расслабиться. И Скарамучча пытался, мысленно подготавливая и успокаивая себя. Немного погодя, Чайльд ввёл палец наполовину, пока не двигая им. Скарамучча чувствовал лёгкий дискомфорт, но не такой, чтоб просить прекратить. Спустя секунды палец внутри всё таки начал двигаться, а после Чайльд ввёл его полностью. Скарамучче стало менее дискомфортно и он попросил ввести второй палец, что и сделал Тарталья. Он стал двигать пальцами в стороны и раздвигать их на манер ножниц, дискомфорт полностью изчез и Сказителю начали приносить удовольствие их движения. В какой-то момент Скарамучча издал протяжный стон, а Тарталья понял в каком направлении ему нужно двигаться. Скарамучча забывался, терялся в удовольствии. Ему нужно больше, пальцев слишком мало. Мало до умопомрачения. Не сказать, что у Скарамуччи это впервые, но это действительно первый раз, когда ему так хорошо. Хорошо от пальцев внутри, от поцелуев, от осознания того, кто находится рядом и от того, что этот кто-то действительно не хочет ему ничего плохого и ничего не требует от него самого. – Чайльд, прошу, пожалуйста...– вряд ли бы Скарамучча просил, будь на месте Чайльда кто-то другой. Хотелось именно его. Просить, чувствовать, ощущать, целовать, а после всего держать за руку и говорить о звёздах на фальшивом небе. Ему не нравилась мысль, что их отношения, даже не начавшись, кончатся на этом. – Ты уверен? – Я, блять, ни в чём так сильно не уверен, быстрее. Тарталья вытащил пальцы, размазал смазку по члену и вошёл, выбив весь воздух из лёгких Скарамуччи. Чайльд не двигался, слушая тяжёлое дыхание Сказителя, давая ему привыкнуть. Скарамучча же радовался наконец пришедшей заполненности и уже скоро просил начать двигаться. Темп был выбран медленный, но стоны Скарамуччи разлетались по всей комнате, отдаваясь эхом в голове. Вид разгоряченного и стонущего от его члена Скарамуччи невероятно возбуждал Чайльда, так, что тот уже скоро вбивался быстрыми рваными толчками в его тело. – Скарамучча, ты пиздецки невероятен. – от комплиментов Сказитель стонал ещё громче. Ему они нравятся. Всегда нравились, просто сейчас не стыдно показать. Сейчас чувство стыда вообще развалилось на мелкие кусочки, уже ничего не знача. Чайльд продолжал осыпать партнёра комплиментами, а Скарамучча, кажется, готов был кончить только от них. А ещё от рук, крепко сжимающих его бёдра и от хриплых стонов Тартальи. Сейчас всё, кроме этого было таким незначительным. Тарталья начал двигать рукой по члену Скарамуччи, понимая, что долго не продержится. Сказителю же потребовалось пару движений в такт толчкам внутри, чтобы кончить. В след за ним кончил и сам Тарталья. Он бы кончил дважды, видя то, как стекает его семя по бёдрам Скарамуччи. Он лёг рядом, приобнимая партнёра за плечи и накрывая их одеялом. – Ты как? – поинтересовался Тарталья. Только сейчас он заметил дорожки от слёз на его щеках. – Тебе было больно? – Нет, мне понравилось. Очень. – Скарамучча улыбался. Впервые в жизни он плакал не потому что ему плохо, а потому, что слишком хорошо. – Чайльд, мне кажется, я тебя... – М? – Не заставляй меня говорить это вслух, идиот. Чайльд рассмеялся. – Я тоже тебя «не заставляй меня говорить это вслух, идиот». – Скарамучча вздохнул, но в своих словах не сомневался, он любит его до дрожи. Он больше не ненавидит грусть, с Чайльдом можно грустить и тот никогда не назовёт его слабым. Он больше не ненавидит страх, рядом с ним можно действительно ничего не бояться. Он больше не ненавидит радость, потому что Чайльд показал ему каково это - радоваться. Он больше не ненавидит влюблённость, ведь больше не завидует парочкам на улицах и может держать Тарталью за руку. Он знает, что плакать - не слабость. Он знает, что плакать - нормально.