Последний день на этой Земле

Теодора зашла в дом, тепло которого моментально окутало её окоченевшее тело. Она прикрыла глаза и оперлась спиной на дверь, обессиленно глотая воздух. Волнистые каштановые пряди, вымоченные ливнем, роняли на пол крупные капли. В рёбра так болезненно и чуждо било собственное сердце, что казалось, близится его разрыв. Девушка стиснула рукой мокрую ткань платья в районе груди, и выжатая влага тут же оросила глянцевый паркет. Он уедет. На границе война покажет свой отвратительный лик, который Теодора застала, когда Нойманн стрелял вслед спотыкающейся бельгийке с безумными от ужаса глазами; когда в эвакогоспитале хрипящим голосом бредил о любимой раненый солдат; когда безучастные дуновения ветра лениво покачивали повешенные на дереве мёртвые тела мятежников. Немецкая армия встретит ярое сопротивление, и сотни миль французских земель пропитаются до тошноты резким запахом свежей крови. А он ни разу не убивал. Журналистка, медленно тая, сползала по двери, и по бледным щекам одна за другой скатывались обжигающие кожу слёзы. Невесть откуда появившаяся хозяйка гостевого дома по-матерински заботливо журила Теодору за прогулку под дождём в лёгком штапельном платье, однако поймав на себе бесконечно пустой и непомнящий взгляд, она осеклась на полуслове. Женщина, взяв Эйвери под локоть, провела её в комнату. Госпожа Ваутерс не стала мучать девушку расспросами и лишь настоятельно рекомендовала сменить мокрую одежду. Страшные мысли проедали беспокойную голову изнутри, безостановочно перекрикивая друг друга, путались в клубень и зудели в области затылка. Она осталась в спальне наедине с собой. Упала на койку, словно тряпичная кукла, и широко раскинула ослабшие руки. Девушка, не моргая, глядела в потолок, а застывшее фарфоровое лицо не выражало ни единой эмоции. В гостиной раздался знакомый женский голос. Теодора была бы рада спуститься вниз и встретить Йоке, но не смогла отыскать в себе силы подняться. Лишь смахнула замершие на длинных ресницах слёзы и приподнялась на локтях. После нескольких предупреждающих стуков в дверь, рыжеволосая девушка с миниатюрной корзинкой в руках заглянула в комнату. — Здравствуй, Тео, — ласково улыбнулась Йоке. — я зайду? — Конечно, проходи, — девушка постаралась улыбнуться как можно более искренне, но стеклянный взгляд не утаился от стоящей на входе бельгийки. — Что случилось? — она обеспокоенно окинула Теодору пристальным взглядом. — Господь, ведь ты промокла до нитки! Побойся ангины. В лазарет не положат, койки заняты солдатами, — девушка не подозревала, что если Теодоре и понадобится медицинская помощь, то уже вряд ли в госпитале этого города. Она вскочила и ураганом засуетилась в поиске сухих вещей. — Где полотенце? Теодора не успела ответить, только перевела взгляд на шифоньер. Этого хватило, чтобы Йоке тотчас добыла из него первую попавшую под руку одежду и банное полотенце. Она накрыла им влажные волосы подруги. — Йоке… Спасибо тебе. Девушка покачала головой и свела светлые брови. Ван дер Люссе присела рядом с Тео и положила аккуратную ладонь ей на плечо, нежно поглаживая его большим пальцем. В этом лёгком жесте было спрятано нечто родное и успокаивающее, но вместе с тем сокровенное и непознанное. Эйвери с осторожной благодарностью накрыла руку Йоке своей. Некоторое время девушки просидели в плотной тишине, заполняющей и без того тесную спальню. Теодора всё же взяла сухое платье и стала переодеваться. — Погляди-ка, что я принесла, — гостья с нескрываемой гордостью приподняла похожую на марлю белую ткань, преданно защищавшую от дождя содержимое лукошка, из которого ловко выудила крохотную банку с золотистым мёдом и протянула её Теодоре, — Это была последняя… Девушка в сердцах поведала о непрерывно пустеющих прилавках и безбожных ценах на муку. Ныне она опасалась введения талонов на провиант. «Чем прокормить сына?» — Йоке потянула ко рту ноготь большого пальца. Мальчик и так отличался явным недостатком веса: его щёки были впалыми, а на тощих детских ногах малейшие удары оставляли сизые гематомы. — А где сам Бруно? — Внизу с господином Лоуренсом. Любопытно… Не считая меня, он почему-то относится без опаски только к нему. Бруно слушает его с открытым ртом. Великий дар — ладить с детьми, а с такими застенчивыми, как мой сын —и подавно. Мистер Баркли, рассказывая свои истории, и сам порой выглядит как ребёнок, исключительно в хорошем смысле, разумеется. Теодора улыбнулась. Ребёнок, о котором говорила Йоке, жил в глубине души Лоуренса. За неподъёмным грузом опыта, за его цинизмом, харизмой и безграничной уверенностью всегда скрывался непосредственный мальчишка, озорной и наивный, желающий заявить о себе всему миру и жаждущий внимания. Она это знала. — И всё же, что произошло? — тон девушки вновь обрёл тревожные ноты и стал серьёзным, почти требовательным. Журналистка всмотрелась в глубокие зелёные глаза Йоке, тщетно стараясь сыскать плескавшийся в них ответ на вопрос: стоит ли раскрыть пред ней изводящую истину. Дело было вовсе не в доверии. Теодора боялась реакции девушки и не хотела, чтобы та отговаривала её от принятого решения. Было по-настоящему страшно. Страшно оказаться под обстрелом. Страшно оставить город, ставший родным за столь недолгое время. Но куда страшнее было передумать. Эйвери кусала губы и в нерешительности крутила в руках подаренную банку. — Скажи, Йоке — на выдохе начала девушка. — Читала ли ты сегодняшнюю газету? — Нет. Теодора заметила, как напряжённые руки собеседницы сплетаются в прочный замок, лежащий на аккуратных коленях, и постепенно белеют. — Немецкие войска уходят на запад. На границу переведут часть ландштурма из Химворде, послезавтра. — Но ведь это хорошо, разве нет? В городе будут реже патрулировать эти… — девушка неприязненно скривила губы, подавив в себе порыв озвучить оскорбление в адрес захватчиков, — Я не понимаю твоего беспокойства. — Здесь больше не о чем писать. Я военный журналист, и мне никак нельзя оставаться в стороне, — с расстановкой процедила Теодора. — Но в Бельгии остаются немцы, пускай и не все! В больницу каждый день привозят раненых, способных всё рассказать. Тео, умоляю, во имя чего это, — тихий голос призывал к благоразумию, но начинал дрожать. — Фридрих уезжает. Обезоруженная в два слова Йоке взглянула на неё, будто получила оплеуху и поджала тонкие губы. На точёном женском лице поселилась растерянность вперемешку с горьким отчаянием. — Тот солдат? Ответом был короткий кивок. Йоке запустила пальцы в жарко-красные локоны. — Он стал мне слишком дорог, чтобы я могла позволить себе остаться в Химворде… — полушёпотом промолвила Теодора. — Ты тоже мне слишком дорога, — выронила Йоке и заметно стушевалась, осознав, что сказала это вслух. — Я… Лоуренс в курсе? — Ещё не знает. — Я до последнего буду надеяться, что ты изменишь своё решение. Только после этих слов девушка перестала прятать влажные глаза. Несвойственный ей стальной взгляд пронзал всю сущность журналистки. — Прошу, пообещай мне не лезть на рожон. — Обещаю. Тонкие руки Йоке крепко обняли Теодору, и та прижалась к хрупкой девушке в ответ, с болью зажмурив глаза.

***

Когда тяжёлые тучи выжали из себя всё, что могли, и тёплые солнечные лучи снова разлились по окрестностям Химворде, Йоке Ван дер Люссе с сыном засобирались. Прощаясь с Теодорой, гостья посоветовала ей не откладывать разговор с Лоуренсом в долгий ящик. В Йоке грелась робкая надежда на то, что Баркли, обладавшему безусловным даром убеждения, всё же удастся отговорить девушку от поездки, которая может стоить ей жизни. Проведя время в компании подруги, Теодора смогла-таки успокоиться. Она умылась, приподняла брови и натянуто улыбнулась своему отражению. Девушка могла показать боль и слабость Фридриху, Йоке, госпоже Ваутерс и кому-либо, но не Баркли. Ему она не могла уступить ни в чём, перед ним была неизменно независимой и стойкой. Но притворяться было бессмысленно, ибо он без труда считывал её как открытую книгу, напечатанную к тому же чрезмерно крупным шрифтом. Нужно было взять себя в руки, и рядом с ним действительно стать сильнее. Так ей всегда казалось. Нечто неосознанное толкало Теодору расправлять плечи каждый раз, когда в поле её зрения проникал Лоуренс. В доме журналиста не оказалось. С подачи хозяйки гостиницы, Эйвери нашла мужчину на заднем дворе. После длительного дождя город всё ещё дышал сырой прохладой. Двор госпожи Ваутерс представлял собой небольшой ухоженный сад, погружённый в тень шиповника и раскидистой кроны ясеня. Лоуренс расположился на резной скамейке, покрытой белой эмалью. Он сидел, вальяжно закинув ногу на ногу, и казался весьма сосредоточенным. На его колене лежала записная книжка в кожаном переплёте, а в руке вращался остро заточенный карандаш. Внимание Лоуренса было всецело украдено делом. Голубые глаза под опущенными ресницами слегка сощурились, и мужчина задумчиво потёр переносицу. — Сердечно прошу прощения, если отвлеку. Всё трудишься? Мужчина оторвал голову от исписанной страницы и одарил журналистку привычной лукавой улыбкой. — Отдыхаю, как видишь, — Баркли сдвинулся на край лавки, и кивнул на освобождённое место. Девушка молча приняла приглашение и села рядом с ним. — В самом деле, не думаю, что это подойдёт для статьи. Пишу о сыне Йоке. — Лоуренс Баркли пишет не для печати, — Теодора театрально изумилась. — Лоуренс Баркли всегда пишет исключительно в своё удовольствие, а гонорар так, приятное дополнение, — мужчина прикрыл блокнот. — Ты с новостями, верно? Журналистка немного смутилась, но прочистив горло, ответила незамедлительно: — Ты был прав, когда предположил, что ландштурм тоже переведут к границе для наступления, — она опустила глаза. — Я собираюсь ехать за ними. Лоуренс кивнул. Слова Теодоры его ничуть не удивили. — Не сомневался, что ты примешь это решение, — он воровато ухмыльнулся. — Любой журналист на твоём месте поступил бы так же. Девушка с интересом наклонила голову. — Ты тоже поедешь? — Естественно. Или ты веришь, что я пережду Мировую войну в пустой бельгийской провинции, пока молодая перспективная журналистка забирает мой насущный хлеб? Нет уж, извольте. Теодора звонко рассмеялась, оставляя все связанные с отъездом сомнения. Лоуренс вселял в неё слепую веру в лучший исход. — Их поезд отправляется послезавтра в семь утра, нужно успеть собрать вещи и расплатиться с госпожой Ваутерс. Лоуренс с недоумением приподнял брови. — Намереваешься ехать на поезде с немецкими солдатами? Какая же добрая душа нас туда впустит? Возьмём в прокат Минерву тем же вечером и поедем. Нам некуда торопиться. Факт того, что железнодорожными путями Бельгии теперь пользовалась только Германия, она не взяла в расчёт. Несмотря на скользкое предчувствие, которое не давало покоя, она была вынуждена признать, что другого выхода не было. Автомобиль, натурально, был единственным способом добраться до западной Бельгии. Неистовый ветер пробрал до костей, заставив Теодору Анну поёжиться и инстинктивно обхватить руками локти. — Холодает. Я, пожалуй, вернусь в дом. — Как угодно. Могу предложить пиджак. — Не стоит, спасибо. Фигура девушки стремительно удалялась в направлении дома. — Лоуренс, — она остановилась у веранды и обернула голову к журналисту, просияв мягкой улыбкой. — Я рада, что ты едешь. — Мисс, я польщён. Поверьте, это взаимно, — Баркли неподдельно улыбнулся ей с той же теплотой.

***

Смеркалось. Конец августа бездушно резал границы дня, и полуночный мрак опустился на город непривычно рано. Теодора который раз перелистывала шероховатые страницы статьи в дотошном поиске косноязычных фраз среди ровных строк, уже выученных наизусть. Эйвери удовлетворилась результатом своей работы, и теперь на вырванном из середины тетради листе она выводила цитаты из открытого романа Стендаля «Арманс». Девушка свернула лист, исписанный изящным почерком и прислушалась к звукам негромких шагов на заднем дворе. — Дора, — снизу донёсся неуверенный голос. Тео спешно подошла к окну и подалась корпусом вперёд. — Фридрих, — на девичьем лице расцвела счастливая улыбка. Страшась потревожить чуткий сон соседей, журналистка заговорила вполголоса, но так, чтобы молодой человек сумел разобрать её слова. — Что ты здесь делаешь? Погоди, я спущусь. Она наспех накинула твидовый жакет, сунула в его карман листок и пронеслась вниз по витой лестнице. Теодора оказалась перед Фридрихом и дыхание ненадолго задержалось в груди. Мужчина, облачённый теперь в гражданскую одежду, стоял к ней спиной. На нём сидела белая рубашка, а серые брюки на худых ногах удерживали коричневые подтяжки, завоевавшие признание европейских мужчин: от банкира до бродяги и от мала до велика предпочли классическому ремню аксессуар Марка Твена. Про себя Тео отметила, что прежде не встречала человека, которому пришёлся бы к лицу повседневный костюм так, как приходился Фридриху. Он обернулся к девушке и прядь светлых волос упала на лицо, освещённое холодным светом луны. Скромная улыбка озарила его ярче. Теодора, не отрывая примагниченный к солдату взгляд, подходила медленно и говорила плавно и тихо: — Ты был уверен, что я не легла, когда шёл сюда? Ведь я могла бы спать в столь позднее время. — Пр-просидел бы до утра, — полушёпотом произнёс Фридрих, глядя на девушку сверху вниз, и замедлил дыхание, когда от Тео его отделял лишь шаг. Она остановилась мучительно близко, но не стала прикасаться к нему. Блуждающий взгляд девушки отчаянно хватался за каждую черту его лица. Эйвери старалась запечатлеть в памяти Фридриха полностью: от ровного, заострённого к концу носа до чётко выраженных скул, от тонких губ до самых чистых, прохладно-серых глаз. Запоминала каждый сантиметр светлой кожи, его запах, которого всегда было мало, которым никогда не получалось насытиться вдоволь. Он был по-настоящему красив, и если бы только Тео владела кистью так, как владела пером, непременно бы написала его портрет. Но, увы, рисовала она лишь немногим лучше годовалого ребёнка. Фридрих осторожно провёл рукой по щеке Теодоры, и та прикрыла глаза, чувствуя, как кожа под его мягкой ладонью становится теплее. — Давай уйдём? Дру-другим постояльцам не н-нравится, что я здесь появляюсь… — К чёрту их, — еле слышно шептала девушка, — мы никого не беспокоим. И ты никому вреда не причинил. Так что пусть косятся дальше, не зная правды и давятся ненавистью. К тому же, недолго осталось им терпеть наши встречи. Повисла недолгая пауза, за время которой оба успели подумать о чём-то своём. — Послезавтра мы с Лоуренсом поедем к границе. Вечером. Прости меня, Фридрих, я не исполню твою просьбу, но отчего-то уверена, что не пожалею о своём выборе. Опасно, я знаю, но дольше отмеренного всё равно не проживу. Мне больше не страшно. Он молча внимал каждому слову, и как только Теодора договорила, тяжело смиренно вздохнул. — У тебя будет время п-подумать ещё. Но если ты всё же поедешь, я рад, что с т-тобой будет Лоуренс. Фридрих перевёл глаза на спящий дом и пересёкся взглядами с госпожой Ваутерс, что с прищуренным любопытством наблюдала за ними из тёмной гостиной. Женщина замешкалась, осознав, что её обнаружили и поспешила отойти от окна. Молодой человек аккуратно сжал руку Теодоры и увёл её подальше от нежелательных очевидцев в глубь ночного сада, обильно цветущего бутонами шиповника. — Я не х-хочу убивать, — фраза вырвалась из уст солдата так резко, будто эта неозвученная мысль отравляла его долгое время и давно искала выхода, — Я готов умереть сам, но не го-готов убить. Да и как с этим жить дальше? П-под проклятьем убийцы, — Фридрих нахмурился, и Теодора отчётливо услышала скрип стиснутых зубов, — Verdammt, — с непередаваемой досадой он прошипел себе под нос немецкое чертыхание, не соискав более подходящих слов в английском языке, — Я-я ни за что не стану стрелять, Д-дора, клянусь головой, пусть даже за это ме-меня казнят. — Не казнят… Постарайся стрелять в воздух, на поле не каждая дробь подконтрольна. Никто не должен понять, что ты промахиваешься нарочно, но кто-нибудь обязательно заметит, если ты не будешь наводить прицел вовсе и не постыдится донести об этом кому нужно. — С-слишком рискованно. Ведь это целая армия, ряды очень п-плотные. Чтобы не попасть в человека, при-придётся стрелять вверх. Тео крепче сжала ладонь Фридриха, подавляя желание рухнуть наземь и разорваться истошным рыданием. Девушка держала беспристрастное лицо, сохраняла осанку ровной, не позволяя себе съёжиться от страха. После упоминания стрельбы в воздух, она невольно опрокинула голову. — Знаешь, Фридрих, ведь в августе самые звёздные ночи, — печально улыбнулась журналистка, вглядываясь в бесконечную россыпь дрожащих небесных тел — В Германии загадывают желания падающим звёздам? Солдат кивнул и устремил взгляд в небо. Держа друг друга за руки, они наблюдали, как светила поочерёдно растворяются в небытии. Фридрих посмотрел на Теодору, и заметил, как двигаются её губы, беззвучно произнося сокровенное прошение ночному небу. И чем дольше молодой человек рассматривал её фактурный профиль, тем отчётливее понимал, что всё, чего он хотел бы пожелать, верно, уже сбылось. «Боже, пусть только будет она хранима судьбой». Он осторожно наклонился и оставил невесомый поцелуй на её макушке, вдыхая аромат шёлковых волос. Под кожей разгоралась бушующая кровь, и Фридрих прикусил губу. Со стороны городской часовни, находящейся неподалёку от дома госпожи Ваутерс послышались раскаты пьяного гогота, и грубая немецкая речь эхом отразилась от каменных зданий. Звук разбитого стекла, последовавший за весёлым гулом осипших голосов, заставил Фридриха и Теодору почти синхронно дёрнуться. Молодой человек медленно поднёс палец к губам и за руку потянул журналистку дальше по двору. Они шли на цыпочках, стараясь передвигаться тише шелеста листвы. Мощённая полированным гранитом тропа сужалась, пока не оборвалась вовсе у низкого деревянного забора, кольцевавшего старый сад. Тео и Фридрих пригнулись, и густой куст надёжно скрыл их присутствие от немецких юнош, шатко проплывающих мимо гостиницы и, впрочем, совершенно не заинтересованных в ловле нарушителей комендантского часа. Солдаты бессовестно дебоширили. Любое их действо сопровождалось заливистым смехом и похабной бранью. Цепляясь руками за вековую вывеску пекарни, они расшатывали её своими грузными телами, словно то была цирковая тарзанка, а не городская реликвия, заставшая взросление нескольких поколений местных жителей. Жуткие скрипы проржавевших цепей напоминали звуки преисподней и предвещали скорое падение висящей на них таблички. Так и случилось. Доска с грохотом пала на брусчатку. Похрюкивая, солдаты снова захлебнулись утробным хохотом. Один из военных принялся расстёгивать брючную молнию, и Теодора резко отвернулась, с отвращением прикрыв сжатые губы ладонью. Рядовой справлял малую нужду на упавшую вывеску, о чём свидетельствовали омерзительное журчание и одобряющие свисты его вспотевших собутыльников. — Разве это люди? Это венец природы? — яростно прошипела Эйвери. Она порывалась подняться и направиться к молодым вандалистам, инстинктивно трогала туго застёгнутые манжеты, будто хотела засучить рукава, но Фридрих удержал её, — Сукины же дети. Да будь они все трекляты. — Д-для меня большой п-позор быть их со-с-сослуживцем и земляком, — в мужском голосе переплетались беспомощная злость и волнение, — П-прости, что и тебе приходится это видеть. — Извиняться нужно им, Фридрих, твои военные товарищи — не более, чем грязные животные, но твоей вины уж точно в этом нет, — Теодора снова перевела взгляд на дорогу и увидела, как немцы, разгорячённые реками выпитого в таверне алкоголя, поковыляли вниз по крутой дороге, водрузив массивные лапы друг другу на плечи, и с надрывом связок стали распевать немецкие песни. — Кроме национальности, ни черта у вас общего нет. И слава богу. Убедившись, что солдаты наконец скрылись за поворотом, Фридрих поднялся и подал руку Теодоре. Они вышли из чёрных кустов, и девушка отряхнула изрядно замаравшийся подол длинного платья. Тео ещё долго негодовала, не скупясь на выражения, и грозила осветить на весь мир выходки юнош, что на их глазах разрушали бережно сохранивший свой традиционный образ славный город Химворде. Фридрих и Теодора гуляли кругами по двору госпожи Ваутерс и остановились у резной калитки. Там свет уличного фонаря был достаточно ярок для чтения. Теодора тихо зачитывала выдержки из прозы, а Фридрих — стихи Райнера Рильке. Закончив, молодой человек вернул закладку на место и закрыл карманную книгу. Голова девушки на его худом плече приподнялась, и Тео провела носом по его шее. Он едва слышно обрывисто выдохнул и смущённо улыбнулся, глядя в сторону, нежно приобнял её талию одной рукой, второй проводя по своему затылку. — Д-Дора, я не Шекспир и даже не Рильке. Я лишён таланта в-выражаться так же к-красноречиво, как они, хотя ты заслуживаешь только с-с-самых изысканных признаний. Но я-я… я влюбляюсь в тебя с каждой минутой сильнее. Ни одна строка ни одного поэта не заставляла Теодору чувствовать такой сладкий спазм, сводящий низ живота и головокружение от услышанных слов. Любовь ли это, страсть или болезнь?

***

Вновь наступивший день был проведён в суете сует. Теодора и Лоуренс с усердным трудом закрывали переполненные бумагами кожаные саквояжи и несколько часов беспрерывно изучали карту Бельгии: строили многочисленные догадки о том, откуда конкретно на территорию Франции будут заходить немецкие войска. Ответа на этот вопрос, как не странно, не было и у Фридриха. По его словам, весь отряд был совершенно слеп в вопросах передвижения — Альберт всегда считал излишеством обсуждение военной стратегии с юными пехотинцами. К ним он не питал никакой симпатии, за редким исключением тех сослуживцев Фридриха, что доносили Нойманну слухи о своих товарищах, словно послушные псы, что тащат в слюнявых зубах хозяину кость. При этом не имело ключевого значения, правдивые ли вести доходят до командира или откровенная чушь. Во внимание принималось лишь острое желание солдатов преданно служить властной фигуре обер-лейтенанта. Госпожа Ваутерс, узнав о том, куда через сутки отчаливают любимые всем её больным сердцем постояльцы, даже сняла кухонный фартучек и присела на стул, схватившись за голову, а после долго охала и отговаривала журналистов так скоро покидать её дом. Трудно сказать, действительно ли хозяйка их временного пристанища испытывала к Тео и Лоуренсу настолько глубокие, близкие к родственным чувства, но она и впрямь была исключительно любезна с ними на протяжение всего их пребывания в гостинице. Теодора с тёплой грустью признавалась себе, что успела привязаться к этой радушной женщине, с лица которой так редко сходила добрая улыбка. Йоке стала бледнее снега, узнав, что Лоуренс тоже покидает Химворде, и, более того, вдохновлён предстоящей поездкой куда больше самой Теодоры. Ван дер Люссе пообещала журналистам посетить таверну, как только в госпитале завершится её смена. Сегодня должен был играть доктор Робертс, работающий в той же больнице, что и она. Девушка заранее попросила своего отца Яна приглядеть за Бруно этим вечером. Стрелки настенных часов добрались до половины седьмого, и Йоке сняла медицинский платок. Отчего-то девушка не торопилась в таверну. Прохожие проплывали мимо, здоровались, косились, шептались при виде рыжеволосой дамы, но её рассеянное зрение не фокусировалось на лицах местных жителей. Она перешагнула вывеску пекарни, не обратив на неё внимания. Ноги Йоке сами привели её к часовне, и она отворила её массивную дверь. Внутри не было ни души. Стоял густой запах ладана и воска. Бельгийка впилась взглядом в распятие Христа. Здесь она нашла последнюю надежду и перекрестилась. — Под защиту Твою прибегаем, Пресвятая Богородица. Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда… — девушка знала не так много молитв и уже не помнила, когда в последний раз посещала церковь. Она вдруг сложила руки и замолчала. — Прошу тебя, Милостивый, об одном лишь прошу. Если ты слышишь, дай же ей сил, храни её чистую душу. Аминь.