Петля

      Говорят, смерть приходит в длинном черном балахоне с косой наперевес. Говорят, эту самую косу сжимают костлявые руки без намека на кожу и мышцы. Говорят, у смерти нет лица, лишь яркие красные глаза, сияющие из темноты под капюшоном.       Умей мертвецы болтать — засмеяли бы.       Смерть не носит балахонов, предпочитая узкие кожаные штаны и свободные рубашки. Люди только с цветом угадали — неизменный черный. У смерти золотистая кожа, под которой вырисовываются очертания мышц. У смерти есть лицо, до ужаса прекрасное: с мягкими чертами, пухлыми губами и хитрыми темными глазами. Косу смерть, к слову, тоже не носит. Нет нужды.       Смерть зовут Хван Хёнджин, и сегодня у смерти очередной рабочий день.       — Извините, у Вас не будет прикурить? — Хёнджин скромно улыбается, выныривая из тени за спину копающегося в карманах в поисках ключей от машины мужчины.       Мужчина покачивается, оборачивается, хмуря брови, явно недовольный тем, что кто-то оторвал его от поиска. Хёнджин улыбается чуть шире и покачивает зажатой меж пальцев, обтянутых кожей перчаток, сигаретой перед чужим лицом. Его окидывают таким пристальным оценивающим взглядом, будто Хёнджин на пробы в модельное агенство пришел, а не просит зажигалку у незнакомца на улице. Мужчина хмыкает, шмыгает носом и кивает, вновь покачиваясь. Остается только надеяться, что поиски зажигалки, в отличие от ключей, не затянутся.       Впрочем, какая разница? Домой бедолага сегодня точно не попадет.       Скромная улыбка не сползает с лица Хёнджина, даже когда за спиной мужчины появляется тень. Даже когда эта тень накидывает удавку на его шею. Даже когда мужчина бьется выброшенной на берег рыбой, хрипя и глядя на Хёнджина распахнутыми в ужасе и осознании скорой смерти глазами. Хёнджин только неспешно опускается на корточки, поднимая с тротуара выпущенную из чужих рук зажигалку, и щелкает колесиком, поджигая кончик сигареты.       Когда Хёнджин выпускает в воздух облако дыма, мужчина уже почти не сопротивляется. Пытается все еще хватать ртом воздух, но безуспешно. Силы покидают его с каждой хёнджиновой затяжкой, а тлеющая сигарета будто отсчитывает последние минуты до смерти.       Окурок ударяется о землю одновременно с телом.       — Поверить не могу, что ты выдернул меня среди ночи ради этого, — Хёнджин вытаскивает из пачки вторую сигарету и едва успевает зажать ее в зубах, как перед лицом вспыхивает огонек. — Ты бы справился сам.       — Я не мог предугадать, что он так накидается, — Чан щелкает зажигалкой еще раз, на этот раз, чтобы подкуриться самому. — Перестраховка никогда не помешает. Заглянешь выпить?       — Нет. Я хочу домой, — Хёнджин одаривает его ледяным взглядом и стряхивает пепел. — Мне на работу с утра.       — Как скажешь, — Чан пожимает плечами и взмахивает рукой в сторону бара. — Моя машина там. Давай хоть до дома тебя подкину, ледышка.       Хёнджин неопределенно кивает, давит носком ботинка недокуренную сигарету и первым покидает место преступления.       Чан — вершитель судеб не только Сеула, но и всей Кореи. Именно по его милости Хёнджину пришлось примерить на себя образ смерти. Именно по его милости Хёнджину приходится чуть ли не каждый день переступать через себя, а после через очередной труп. Именно по его милости Хёнджин сидит среди ночи в сером BMW с выкрученной чуть ли не на полную громкость музыкой, хотя мог давно мирно спать в своей постели. Чан возомнил себя богом. Решил, что имеет право решать кому жить, а кому умереть. И пусть он оправдывается тем, что очищает страну от отбросов общества, от мразей, которым деньги и власть затмили разум, для Хёнджина же все одно. Смерть есть смерть. Убийство есть убийство.       Хёнджин курит по дороге, стряхивая пепел в открытое окно. Сигарету за сигаретой, даже не думая считать. И усердно игнорирует недовольные взгляды Чана каждый раз, как тянется за брошенной поверх приборной панели зажигалкой. Заполняющий легкие никотин расслабляет и уносит вместе с собой ненужные мысли, рассеиваясь вместе с дымом в ночном воздухе. По крайней мере, Хёнджину хочется в это верить.       Чан высаживает его у продуктового недалеко от дома. Негласная договоренность, чтобы оставаться незамеченным для болтливых соседей и брата. Хёнджин хлопает дверью, но не успевает сделать и шага.       — Хван, — он вздыхает и наклоняется к открытому окну, выгнув бровь. — Расчет получишь завтра.       — Оставь себе, — Хёнджин слышит, как фыркает Чан в ответ, но продолжать разговор не намерен.       Маленькая уютная квартирка встречает тишиной. И пусть внутри тепло, Хёнджин не может отделаться от ощущения мороза на коже. Весь его непробиваемый образ спадает одномоментно, и он сползает на пол, прижавшись спиной к двери, закусив губу до боли, чтобы не сорваться в истерику. Когда же это все уже закончится?       Он думал, что успел смириться со всей этой грязью. Так наивно. Ведь только к хорошему быстро привыкаешь, а к подобному… Не хватило и трех лет. Впрочем, оно и к лучшему, верно? Хёнджин совсем не хочет привыкать к убийствам, не хочет привыкать к тому, что играет в этих убийствах одну из главных ролей, не хочет, чтобы эта «работа» становилась рутиной. Ему совсем не хочется становиться похожим на Чана. Интересно, у него действительно получается спокойно спать, зная, сколько крови, сколько отнятых жизней на его руках? У Хёнджина так не получается. Даже несмотря на то, что он всего лишь приманка. Огонек, на который жертвы слетаются, как мотыльки.       Мерзость.       Как же хочется отмыться от всего этого, но, даже если он снимет с себя кожу, ничего не изменится.       Хёнджин не знает, сколько проходит времени, прежде чем он заставляет себя подняться. Скидывает обувь, убеждается, что в комнате Чонина не горит свет, и наконец добирается до ванной, изо всех сил стараясь не издавать ни звука, чтобы не будить. Он совсем не готов видеть Чонина сейчас. Только не после того, как стал свидетелем убийства. Убийства, к которому тоже причастен, пусть и пытается каждый раз убеждать себя в том, что это его не касается.       Мочалка трет кожу, будто наждачка. Будто Хёнджин и вправду пытается снять с себя кожу. Будто она может стереть его из случившегося. Будто она может выдрать из головы мысли, скребущие изнутри черепа еще сильнее. Он утыкается лбом в холодный кафель и позволяет паре соленых капель смешаться с проточной водой.       Как же Хёнджин устал.       Он изо всех сил старается уснуть. Ему просто необходимо выспаться перед двойной сменой. Он не сможет продержаться двенадцать часов на ногах, если не уснет. Но все тщетно. На закрытых веках — перекошенное ужасом лицом, в ушах — сдавленные хрипы, на языке — привкус никотина и железа. Хёнджин как будто все еще чувствует прикосновения прохладного ночного воздуха к коже, как будто он все еще на парковке неподалеку от бара.       Еще несколько долгих минут в мучительных попытках уснуть — и он как будто сам затягивает удавку на чужой шее.       Хёнджин поднимается пораньше, не проспав ни минуты за бесконечно долгую ночь, ежится в пушистом свитере, вглядываясь в темную жижу, закипающую в турке, и все еще видя в ней картины произошедшего. Глаза нестерпимо щиплет, а ком в горле никак не получается сглотнуть. И все-таки, когда кофе едва не переливается за край, Хёнджин встряхивает головой и успевает дрожащими руками погасить конфорку до того, как белоснежная поверхность плиты запачкается темными пятнами.       Нужно собраться, Чонин совсем скоро проснется.       Хёнджин вдыхает терпкий аромат кофе, упершись лбом в сложенные замком над кружкой руки. Хотелось бы, чтобы это успокаивало. Но он ведь не пил кофе до того, как… начал «работать» на Чана. Так что запах кофе только делает пляшущие на закрытых веках картинки более гротескными.       Аж блевать охота.       — Доброе утро.       Хёнджин вскидывает голову, встречаясь с сонным взглядом Чонина, и натянуто улыбается.       — С добрым утром. Как спалось?       — Ты опять был на подработке допоздна? — Чонин мажет взглядом по кружке перед Хёнджином и проходит мимо к плите. Крышка сковороды глухо ударяется о поверхность кухонной тумбы. — Не слышал, как ты пришел.       — Да, пришлось немного задержаться, — Хёнджин опускает глаза и видит в мутном отражении темной жидкости лжеца. — Я рад, что не разбудил тебя.       — Тебе пора прекращать брать подработки перед долгими сменами, — «Если бы это зависело от меня». — Необязательно так упахиваться. Мы вполне можем сэкономить на чем-нибудь. Есть будешь?       — Нет, я перекусил ночью и пока не голоден, — лжец, лжец, лжец, лжец. — А ты не забивай себе голову, лучше больше думай об учебе. Экзамены ближе, чем кажется.       — Да сдам как-нибудь, — Чонин усаживается напротив. — Не смотри на меня так. Это ведь не выпускные экзамены.       Хёнджин громко вздыхает и наконец делает глоток кофе, с трудом не морщась. Слишком крепко. Слишком горько. Слишком мерзко. Но самое то, чтобы взбодриться. Нужно все-таки купить снотворное. С каждым разом кофе все меньше и меньше помогает, несмотря на то, что Хёнджин совсем перестал добавлять сахар и молоко и всыпает в турку все больше и больше перемолотых зерен.       — Я столько работаю как раз для того, чтобы ты мог спокойно учиться, — кружка стучит о стол, кажется, слишком громко. Хёнджин даже вздрагивает. Но, возможно, это все от недостатка сна. — Так что давай закроем эту тему раз и навсегда. Подумай хотя бы об отце. Он вряд ли обрадовался бы, узнай, что ты забил на учебу в пользу низкосортных подработок.       Чонин опускает голову. Настолько низко, что его глаза не видно за отросшей челкой. Возможно, Хёнджин переборщил. Возможно, не стоило все-таки использовать отца в качестве аргумента, но раз уж иначе до брата не достучаться — выбирать не приходится. Благо, Хёнджин сейчас не в том состоянии, чтобы, подобно брату, поддаться мрачным мыслям и воспоминаниям. Да и он уже давно отгородился от всего этого. Он не может себе позволить слабость, не может позволить все еще оплакивать отца, спустя три года, когда на его плечах столько ответственности. Возможно, когда Чонин станет самостоятельным, Хёнджин сможет выплакать и отпустить всю скопившуюся горечь, но пока ему нужно держаться.       — Ладно, мне пора, — Хёнджин оставляет грязную чашку в раковине, потому что времени ее мыть у него действительно нет. — Не опаздывай сегодня и, пожалуйста, готовься к экзаменам, — он мягко обнимает брата со спины и коротко целует в макушку. — Я люблю тебя, малыш, и я правда хочу, как лучше. Надеюсь, ты меня поймешь.       Чонин ничего не отвечает, но Хёнджин и не ждет этого. Наверное, стоило все-таки извиниться. Но эта мысль приходит в голову, когда он уже подходит к остановке, а звонить ради одного «извини»… Вздох. Хёнджин правда изо всех сил пытается быть хорошим старшим братом. Пытается заменить Чонину мертвого отца и бросившую его мать. Ему очень хочется быть ответственным взрослым и примером для подражания, но на самом деле он такой же ребенок, только вот у него нет крепкого плеча, на которое можно было бы опереться в тяжелые моменты. Но хочется верить, что у Чонина оно есть, в его лице.       И все-таки, организм Хёнджина уже не в силах справляться с такими долгими сменами после бессонных ночей. Он настолько похож на зомби, что коллега предлагает вырвать кого-нибудь с выходного на замену, но Хёнджин только отмахивается. Ему нужны деньги, он не может пропускать работу из-за подобных проблем. И он точно не хочет выговора от директора за пошедший по одному месту график. Лучше уж выговор за то, что он недостаточно убедительно улыбается клиентам. Хотя, может, разница не настолько велика.       В итоге коллега просто ставит Хёнджина за кассу, где его мертвецкий вид будет не так сильно пугать покупателей, а со всей работой по залу справляется сам. И, возможно, кому-нибудь это даже показалось бы милым — эдакий акт заботы. Кому-нибудь, но не Хёнджину. Потому что он прекрасно знает, что все, о чем волнуются в этом глупом магазине — выполнение плана. И именно поэтому его прячут подальше, чтобы продажи не падали. Все-таки, они напрямую влияют на зарплату. А денег хочется всем.       На прилавок прямо под носом Хёнджина ложится стопка рубашек, и он с трудом вытаскивает себя из прострации и какой-то полудремы, натягивает на лицо вежливо-усталую улыбку и поднимает глаза на клиента:       — Добрый день! — он едва не осекается на полуслове, видя лицо перед собой, но все-таки давит из себя: — У Вас отличный вкус.       Он сосредоточенно пробивает ценники и снимает магниты с вещей, усердно не глядя на покупателя. Какого черта он здесь забыл? Сколько раз Хёнджин просил не приходить к нему на настоящую работу. Впрочем, кто он такой, чтобы его слушали. И он даже не может ничего высказать сейчас из-за камер прямо над кассой, так что все, что ему остается, — просто молча выполнять свою работу.        Хёнджин забирает с прилавка последнюю рубашку, и к его ногам что-то падает. Ему хватает всего секунды, чтобы осознать, что это конверт. Сраный конверт с деньгами.       Вот ублюдок.       Он старается сохранять невозмутимый вид, когда наклоняется за конвертом, когда пробивает несчастную рубашку и снимает с нее магниты, когда укладывает ее в брендированный пакет, стараясь незаметно вложить туда же проклятый конверт, чтобы его не было видно на камерах. У начальства будет слишком много вопросов, если кто-то это все-таки заметит. Так что он просто ведет себя так, будто ничего не произошло, и с дежурной улыбкой протягивает покупателю пакет:       — Спасибо за покупку! Будем рады видеть Вас в нашем магазине снова!       Хёнджин не отказался бы не видеть его больше до конца своих дней. Но клиент только вежливо кивает в ответ и, не сказав ни слова, выходит из магазина. Ну хоть за это спасибо. Потому что эти дурацкие камеры еще и звук пишут. Если из-за его «подработки» у него начнутся проблемы на основной работе, он лучше в тюрьму сядет за соучастие, чем будет и дальше плясать под дудку Чана, который обещал, что не будет доставлять проблем.       Но только это вечно и делает.       К концу сдвоенной смены Хёнджин чувствует себя выжатым лимоном. Не то чтобы он на работу явился свежий, как огурчик, но отсутствие сна, то, что ему предшествовало, и этот неожиданный визит сделали этот день совсем уж невыносимым. Ему стоит огромных усилий не уснуть прямо в подсобке, едва он меняет рабочую униформу на свою одежду, и то, держится лишь потому, что нужно еще закрыть магазин, а не то ему настучат по шапке. Хотя вряд ли бы он в самом деле смог заснуть. Все-таки физическое желание еще должно победить в бою с мысленным бардаком.       Радует хотя бы то, что в торговом центре к этому часу совсем немного людей. Шум толпы не давит на и без того больную голову. Хоть какие-то плюсы работать допоздна. Хёнджин широко зевает и трет слезящиеся глаза. Не заснуть бы в автобусе по пути домой, а то рискует пропустить свою остановку. Можно, конечно, и такси вызвать, но он не в том положении, чтобы разбрасываться деньгами.       Интересно, как там Чонин? Обычно он пишет, когда возвращается домой, но телефон «радует» абсолютно пустой шторкой уведомлений. Хёнджин настолько переборщил утром? Нет, завтра точно нужно извиниться. Он не имел права упоминать отца, должен был найти другой способ убедить брата отказаться от своей глупой идеи. Какой же Хёнджин на самом деле идиот.       — Хван!       Он почти дошел до перехода, все так же не отрываясь от телефона, пытаясь решить, стоит ли позвонить брату, если тот все равно, скорее всего, из вредности не ответит. Замирает всего на мгновение, прежде чем двинуться дальше, ускорив шаг.       — Чтоб тебя, Хван! Не делай вид, что не слышишь!       Хёнджин вздыхает и все-таки останавливается. Эти крики привлекают лишнее внимание. Он убирает телефон в карман толстовки и, развернувшись на пятках, все-таки нехотя бредет в сторону зовущего его голоса, упорно глядя себе под ноги. И не лень было ждать его здесь?       — Чего тебе надо, — Хёнджин останавливается, когда в поле зрения появляются носки лакированных туфель, и только тогда вскидывает голову, глядя прямо в лицо своего сегодняшнего незваного клиента, — Минхо?       — Мне действительно нужно объяснять? — тот вздергивает бровь и, бросив недокуренную сигарету куда-то в сторону, складывает руки на груди. — Садись в машину, — Хёнджин отвечает только хмурым взглядом. — Черт возьми, Хван, не светить же мне конвертом на людной улице.       — Орать во весь голос тебе люди не мешали, — он фыркает, а Минхо только закатывает глаза. — Я уже сказал Чану, что он может оставить расчет за это дело себе, я там был не нужен.       — Тогда считай это неустойкой за ложный вызов, — Минхо вздыхает и делает шаг вперед, чтобы сжать хёнджиново предплечье и буквально потащить его к пассажирской двери. — Садись уже, у меня нет времени с тобой нянчиться, и так полдня здесь проторчал, пока ты закончил.       — Тебя никто не заставлял.       — Я просто делаю то, что мне поручено, — он открывает дверцу и чуть ли не заталкивает Хёнджина в машину. — Так что давай поскорее с этим разберемся и не будем действовать друг другу на нервы.       Хёнджин ждет, что Минхо раздраженно хлопнет дверью, но та закрывается на удивление мягко. Он кое-как стягивает с плеч рюкзак, мешающий удобно сесть, и оставляет его на коленях, прижимая к груди. Черт возьми, он просто хочет домой, поговорить с братом и лечь спать, а из-за всей этой возни с Минхо явно пропустит ближайший автобус, и придется ждать следующий.       Минхо не садится в машину сразу же, отвлекаясь на звонок телефона, а Хёнджин только наблюдает за ним исподлобья через лобовое стекло. Нет, он точно все автобусы так пропустит. Но в машине хотя бы тепло, тогда как на улице уже чувствуется холодное дыхание осени, вовсю входящей в свои права. Наверное, стоит захватить с собой на следующую смену что-то потеплее толстовки. Даже не заметил, как успел замерзнуть за не такой уж и длинный путь от торгового центра до перехода.       Хёнджин широко зевает, прикрыв рот рукой, из-за тепла размаривает все сильнее. И когда трет одной рукой вновь заслезившиеся глаза, ловит взгляд все еще болтающего по телефону Минхо. Лучше бы ему поторопиться. Хёнджин чертовски устал и просто ужасно хочет домой.       Дверь со стороны водителя хлопает буквально минуту спустя. Хёнджин приосанивается, пытается стереть со своего лица всю усталость и натянуть на него серьезно-недовольный вид, уже было открывает рот, чтобы высказать Минхо все, что он думает и о нем, и о Чане, но не успевает:       — Вы ведь никуда не переезжали?       Хёнджин глуповато закрывает и открывает рот несколько раз. Что за?..       — Нет.       — Отлично, — Минхо проворачивает ключ, и машина откликается тихим урчанием, — тогда я подкину тебя до дома.       — Слушай, ты ведь сам предлагал разобраться со всем поскорее, так что просто дай мне этот чертов конверт — и я пойду на остановку.       Минхо вздыхает и наклоняется к Хёнджину, зачем-то совсем близко. Тот запоздало слышит щелчок замка ремня безопасности, и чужое лицо снова оказывается на безопасном расстоянии.       — Если о себе не беспокоишься, подумай хотя бы о Чонине. Что ему делать, если его брат не явится домой, не ответит ни на один телефонный звонок, а потом бравые полицейские найдут его спящим где-то на обочине с обчищенными карманами? — Минхо не теряет времени зря, и за время своего душещипательного монолога успевает выехать на дорогу.       Хёнджин угрюмо отворачивается к окну. Он бы предпочел, чтобы никто, связанный с Чаном, ничего не знал о Чонине, но, к сожалению, от него это не зависело. Когда Чан появился на пороге их дома, ему было известно про новоиспеченных сирот больше, чем кому-либо еще. Хёнджин передергивает плечами. Не самое приятное воспоминание.       — Высади меня у аптеки, она в квартале от моей квартиры.       Минхо бросает на него косой взгляд, на доли секунды отвлекшись от дороги.       — Как скажешь. Можешь пока подремать немного, я разбужу, как приедем.       — Не могу, — Хёнджин вздыхает и упирается лбом в холодное стекло пассажирской дверцы. — Поэтому и прошу высадить меня у аптеки.       Минхо бросает на него еще один взгляд, уже чуть более долгий, но Хёнджин только устало прикрывает глаза. Минхо чуть ли не последний человек, которому он собирается что-то объяснять. И на жалость давить тоже желанием не горит. Пусть думает, что хочет. В любом случае, это не его дело. Это проблема только Хёнджина, и он сам с ней что-нибудь сделает.       Например, заложит Чана полиции. Когда-нибудь обязательно. Когда ему совсем нечего будет терять.       Он вздыхает и открывает глаза, упираясь взглядом в мелькающие виды готовящегося к ночи города. Города, на улицы которого совсем скоро повыползают все демоны. Города, который только кажется мирным и безопасным, но прячет слишком много ужаса в тени. Города, в котором Хёнджин давно перестал быть обычным парнем, пропадающим на сменах в магазине одежды, чтобы свести концы с концами, и превратился в жнеца смерти с фантомной косой за плечами. Стал частью того самого тайного ужаса, о котором не хотел никогда знать.       Интересно, как глубоко во всю это грязь он успеет погрузиться? Перестанет быть простым вестником конца и сам возьмется за «косу»? Он и без того причастен к смертям, и без того чувствует иллюзорную липкость чужой крови на своих руках, до самых локтей. Неужели шагнет дальше и позволит действительно появиться красно-бурым пятнам на ладонях? Если когда-нибудь Чану взбредет подобное в голову, все возможно. Чтобы Хёнджин точно от него не сбежал. Чтобы выбросил насовсем из головы мысли о походе в полицейский участок.       Черт, его, кажется, вот-вот стошнит.       Машина плавно останавливается прямо напротив входа в аптеку.       — Приехали.       Хёнджин отлипает от окна и кое-как выпутывается из ремня. Тело такое ватное и непослушное, как будто собралось жить своей жизнью.       — Спасибо, что подвез, — в сторону Минхо даже не смотрит, уже открыв дверь.       — Хван, — Хёнджин вздыхает и все-таки поворачивается, — возьми лучше что-нибудь седативное.       Минхо смотрит прямо в глаза, даже не моргая, и Хёнджин только ежится, поджимая губы, отвечает в итоге коротким кивком и уже молча выходит из машины, стараясь не слишком сильно хлопнуть за собой дверью. Нашелся советчик. Хёнджин совершенно не хочет задумываться о том, почему он разбирается в разнице между снотворным и седативным, проще обвинить Минхо в том, что тот сует нос не в свое дело, и выбросить это из головы. И так много чего в ней копошится и не дает жить спокойно.       Фармацевтка не задает лишних вопросов, видимо, по усталому лицу Хёнджина и синякам у него под глазами все понимая, вежливо предлагает ему парочку наименований лекарств и так же вежливо пробивает и прощается. Хёнджин крутит в руках коробочку, уже выходя из аптеки, пытаясь понять, точно ли ему продали снотворное, а не какое-нибудь успокоительное под его видом, но отвлекается от этого занятия, когда его снова зовут по фамилии.       Он думал, что Минхо уже уехал.       — Ты кое-то забыл, — тот размахивает конвертом прямо перед своим лицом.       — Идиот, — Хёнджин выхватывает его из чужих рук и заталкивает в рюкзак вместе с коробкой таблеток, — ты же сам не хотел им светить прилюдно.       — А я людей и не вижу, — Минхо пожимает плечами, пряча руки в карманах пальто. — У тебя тихий райончик, прямо мечта.       — Ага, спасибо, — Хёнджин фыркает и разворачивается на пятках. — Надеюсь больше не увидеть тебя на своей работе.       Он успевает отойти на пару метров, когда слышит брошенное в спину «спокойной ночи», но вместо ответа только ускоряет шаг. Покой ему даже не снится. И Минхо виноват в этом в том числе.       Квартира встречает темнотой, тишиной и оставленной на столе запиской о ждущем Хёнджина в холодильнике ужине. Он устало трет переносицу и пишет аккуратное «спасибо» ниже, тем не менее, даже не глядя в сторону холодильника, а тут же направляясь в сторону своей комнаты. Запретить Чонину заниматься домашними делами он точно не в силах, тем более, когда сам совсем забыл оставить ему еды на вечер. Если бы Чан не выдернул его так неожиданно вчера, этой проблемы не было бы. Но что случилось, то случилось.       Хёнджин падает на постель прямо в одежде. У него совсем не осталось сил. Последние крупицы уходят на то, чтобы найти в рюкзаке коробку с таблетками и проглотить одну даже не запивая. И почему он не додумался набрать воды, когда был на кухне?       Хёнджин сворачивается калачиком поверх одеяла. Он так сильно устал. Ему чертовски сильно нужно отдохнуть. Но даже одна ночь нормального сна, если таблетки действительно подействуют, не поможет с этим справиться. Как бы ему просто хотелось жить обычной жизнью, как все его ровесники: заканчивать университет, только задумываться над поиском работы или же над поступлением в магистратуру, встречаться с друзьями на выходных и громко смеяться с ними за бутылочкой соджу.       Но всего этого у него нет.       Есть только осколки семьи, горы ответственности и секрет, который он ненавидит всей душой.