Сука-любовь

      Чувства? Чувства — это большая хуета! Говорят, что любовь спасает мир. Да нихуя! Мир спасают винтовка, юмор и скотский характер. Но не любовь. Любовь, сука такая, только все портит!              Все вот было охуенно: деньги, власть, сила, адреналин, кровь. Полный комплект для счастья. А потом появился он. Волков. Олег Волков. Волчок. Волчик. Псина. И все пошло по пизде!              Поначалу хотелось его просто выебать. Оттрахать до звездочек в глазах, до его рваной жопы, чтобы валялся после сутки тряпочкой, а потом приполз бы на коленках за повторением. Хотелось не потому, что он такой охуенный, хотя он охуенный, конечно же, а продавить его хотелось. Молодого, наглого щенка, что едва отвалился от мамкиной сиськи — смешно: щенок был, оказывается, ничей, мамки и не знал, — а уже командовать взялся. Хотелось его в грязь за уверенность, за насмешливость, за то, что не ломался. Потому что какого хрена вообще!              Подкатил на привале, облапал за жопу, обтянутую форменными штанами. Рассчитывал получить в глаз, даже хотел этого: чтобы с огоньком, с борьбой, по адреналинчику лучше входит. Да и когда просто булки раздвигают — неинтересно. А он, сученыш, просто усмехнулся белозубо, спросил: «Что, зудит?» Так просто, без издевки, без насмешки даже, словно про погоду интересовался или про то, понравился ли обед. Да, эта тварь еще готовила великолепно, а путь к сердцу мужика еще и через желудок проложить можно, не только через член.              И вот что было делать в такой ситуации? Отшутиться? Так потом второго раза бы не вышло. Огрызнуться? Невозможно было, глядя в эти почти невинные глазища с длинными, как у дорогой бляди, ресницами, огрызаться, хотелось урчать и ластиться, а этого не позволяла гордость. Оставалось только кивнуть. И охуеть от того, как просто он взял за руку, потянул к пустующей палатке-кухне, бросив хриплое «ну пойдем».              Хотелось его выебать. А получилось… Нет, вошел-то я, не без труда, конечно, хотя растягивал его долго, обстоятельно, лапая за ягодицы, за яйца, за стоящий колом член. Один палец, потом — два. Он урчал, перебирал ногами, как кот, подаваясь к руке, хватаясь за хлипкий столик, на котором всего час назад накрывал нам всем обед. Но когда я оказался все же внутри, где было чертовски влажно и горячо, он дернул задницей, насаживаясь до самого конца, и… трахнул меня сам, подмахивая так, как ни одна шлюха ни в одном борделе мира не делала. Мне оставалось только держать его за бедра, гладить по спине, задрав мокрую от пота майку, и получать то, что давали.              Он кончил первым, залил спермой стол — потом, едва садились за него жрать, у меня на лице сама собой расплывалась ухмылка, — а за ним — я. Вытащил, додрочил ему на спину, потом вмазал все свое в поясницу. Он стоял молча, не сопротивляясь, лишь тяжело дышал. Потом посмотрел через плечо, вывернув голову, усмехнулся белозубо: «Помогло?».              Нет, не очень. Потому что он вытирался полотенцем, натягивал штаны, застегивался, вытирал за собой стол, а я стоял, как хуй на именинах, и пялился на него. Внутри вместо чувства удовлетворения плескалось что-то совсем иное, то, чему я не мог дать названия, но что пиздецки не нравилось, как ощущалось: горько, колюче и дико горячо.              Дать этому всему имя оказалось просто. И больно. На следующем привале вновь потянуло к нему, вновь захотелось с ним. И уже не удалось даже перед самим собой отговориться ни тем, что секса не было давно, а в пустыне какая разница, что за дырка, лишь бы узкая и горячая. Ни тем, что хотелось просто поставить на место наглого щенка. Внутри ядовитым ярким цветом пылало осознание: к нему появилось что-то совсем другое. Любовь?..              С того момента все пошло по пизде. Нет, все было, как обычно: хуйня-война, марш-броски, перестрелки, карты, планы, палатки, но было и другое — он. Словно кто-то сбил прицел, и куда ни целься — все равно на краю оказывался он. Волк. Волчик. Сука! Пристрелить бы его к херам, чтобы не мучиться!              Было бы легче, если бы он не поддавался больше, если б послал нахуй, избил до кровавых слюней. Но нет же, эта сука была готова всегда и везде. Сам не лапал, не лез, не строил глазки, не намекал, как Мигель, не говорил прямо, как сука-Джесс, но никогда не отказывался. Стоило только провести рукой по его бедру, чуть сжать, он поворачивался, кривил губу по-волчьи, открывая клыки, и бросал свое «пойдем». А потом ебал, вертя своей чертовой задницей.              А его хотелось не так. Не так вот просто, как выстрелить или водки бахнуть — не думая, мимоходом. Его хотелось держать в объятиях, ласкать, спать с ним. Будить его по утрам не криком «подъем, боец!», а поцелуем. Хотелось держать руку на его плече, заявляя свои на него права, хотелось чтобы он чувствовал то же самое! Хотелось любить и чтобы он…              Какая все же хуйня! Ничего этого не могло быть. И ничего из этого не стоило даже пробовать делать. Чтобы не испортить ни это шаткое между, ни всю ебанную жизнь в целом. Ему нахуй не нужны были признания, объятия или поцелуи. И вот кто кого выебал в итоге, а?..              Ладно, с этим можно было даже жить. В конце концов, чувства прекрасно глушатся запахом смерти, кровью и водкой. И хорошей еблей. Можно было довольствоваться тем, что давали. Можно было, но…              В Питер возвращались все вместе: я, он, синеволосая малолетка, что глядела ему в рот буквально, еще один мужик, которого подобрали на полдороге. И чем ближе оказывались к серо-сырой действительности гражданки, тем отчетливее накатывало ощущение грядущего пиздеца.              Пиздец звали Сергеем. Разумовским. Миллионер, филантроп, сука в белой рубашечке, узких брючках и розовых очках ждала в зале прибытия, кинулась к Волчку, едва распахнулась дверь, отделяющая зал от остального здания аэровокзала. Обвила тоненькими ручками за шею, буквально повисла на Олеге, что в доли секунды превратился из Волка в «Олежу, Олежика», как шептала, но на весь зал ему сука.              Словно кто-то выпустил всю обойму в грудь, так заболело. Вот когда полоснули ножом и лишили селезенки — не болело, когда татуху били двадцать часов — хуйня из-под коня. А тут… Сука сверкала белоснежными зубами, запрокидывая голову, трясла рыжими ухоженными волосами, гладила по сильной груди, по заросшим темной щетиной щекам. Ластилась. Говорила что-то, явно о любви. Могла. И делала, наплевав на все: на место, на время, на страну, на окружающих, на репутацию. Она могла!              И ей позволяли: ручной совсем волчок прижимался к ладоням, довольно жмурясь, чуть ли не мел хвостом пол, поскуливал довольно. Потом ушел за сукой, не оглянувшись даже, не бросив банального «до встречи» на прощание.              Чувства? Чувства — это большая хуета, вот что! Только еще большая хуета — что избавиться от них можно только одним способом: пустить себе пулю в лоб! Или ему?..