Ocean Eyes

Их встреча произошла совершенно случайно. Тот роковой день изменил все – жизнь каждого из них. В тот день Майки, невероятно уставший от происходящего и не видящей смысла ни в чем, встретил Такемичи, который, наоборот, безмерно наслаждался своей, хоть и не продолжительной, но явно яркой, беззаботной жизнью. Тогда Манджиро с четкой целью собирался покончить со всеми своими житейскими проблемами на краю невысокого утеса Окинавы. Однако его план – какая жалость – с треском провалился. Видимо, ему было суждено (он очень хотел в это верить) найти Такемичи, который был готов отдать все ради того, чтобы спасти Майки (он до сих пор не особо понимал почему). Майки искренне желал утонуть среди разноцветных кораллов, привязав что-нибудь тяжелое к лодыжке, и навсегда остаться в пучинах океанских вод, надеясь, что здесь он покончит со своими страданиями. Жестокая смерть для жестокого человека. Когда его голова полностью погрузилась под воду – соленая жидкость начала подступать к легким, а кораллы царапали и резали кожу – Майки был готов, наконец-то, с облегчением выдохнуть. Но, когда мягкий приглушенный свист окутал его сознание, он неосознанно выпустил воздух и широко распахнул потухшие глаза. Откуда мог взяться этот звук, кто мог его создавать? Свист слышался настолько ясно, что создавалось впечатление, будто Сано находился на суше, а не на глубине с два метра. Что еще интереснее – этот звук был красив: словно песня ангела, поющего прощальную серенаду Майки перед его последним сном – его прощальный молебен. Майки продолжать выискивать, что или кто мог издавать такую мелодию – даже несмотря на то, что под водой зрение заметно помутилось. Последнее, что он ожидал увидеть – это глаза, уставившиеся на него в ответ. Большие голубые глаза с расширенными зрачками, в которых отчетливо виднелись сознательность и человеческий интеллект. Он слышал еще от дедушки эти истории, легенды о существах, обитающих в океане, прячущихся средь кораллов и высоких водорослей, и плавающих рядом с поверхностью вод, затаскивающих к себе на глубину нерадивых или невезучих мужчин. Но он никогда в подобные байки не верил и, что говорить, даже мысли не допускал, что повстречает одного из них. Особенно на смертном одре. Теперь Майки был уверен, что умрет уже не от закончившегося в легких кислорода и попавшей туда морской воды, а от острых, длинных когтей некогда мифического для него существа. Скользкие перепончатые пальцы обхватили его за плечи, и Манджиро вновь прикрыл глаза – на самом деле, захлебнуться было бы лучше, чем быть разорванным. Ну, в любом случае, его была смерть неизбежна. Он ведь сам этого хотел. И он никак не ожидал, что его грубым рывком выбросят на твердую поверхность. – Что, черт возьми, ты делаешь?! – Майки закашлялся, выплевая попавшую в глотку и легкие воду. Коралловый риф, на который его вытолкнули, был скорее похож на небольшую скалу, покрытую острыми ракушками – боль от их острых концов его сейчас вообще не волновала. – Эй! Я, вообще-то, спас тебя! – Майки был больше ошеломлен смыслом слов, чем фактом, что существо рядом с ним могло разговаривать по-человечески. Пристально глядя на – что скрывать – красивого юношу, сидевшего рядом с ним, Сано заметил, как голубовато-серая кожа превратилась в смуглую, загорелую. Большие ясные глаза остались прежними, но в них появилось… больше человеческого?.. (Майки – честное слово – не знал, как передать такое явление словами). Черные волосы, пусть хоть и были насквозь мокрыми, на этот раз висели, обрамляя вытянутое лицо, а не свободно развевались в воде. Парень перед ним уже выглядел как человек. Майки была противна его легкая понимающая (с хера ли она вообще могла быть понимающей?) улыбка, его нормальные человеческие зубы, а не заостренные клыки, и обыденные человеческие реакции. Он прошипел: – Я не хотел, чтобы меня спасали! Я заслуживаю только смерти! – лицо напротив в замешательстве выгнуло брови, а его обладатель чуть сморщил нос и склонил голову набок: – Почему же? – Потому что… потому что я ужасный человек. Я совершил непростительные поступки, – и, черт возьми, у этого создания снова хватило наглости сделать вид, что оно все понимает. Что он вообще мог понимать? Он не был человеком. Он был просто существом, которому не было смысла притворяться, что он действительно разбирается в человеческих эмоциях и чувствах. – Вопрос в том, хочешь ли ты быть спасенным? – Майки не ожидал этого вопроса. Разве его вообще можно было спасти? Явно нет. Заслуживал ли он вообще спасения? Опять же, нет. Такой, как он, по локти в чужой крови, не мог быть спасен – не должен был быть спасенным. От этой мысли Майки впервые, наверное, лет за десять, захотелось отпустить себя и просто заплакать. Плакать, как обычный человек; и смеяться – смеяться, при мысли о том, что он – тот, кого называли дьяволом в человеческом обличии – возможно, будет спасен. Что еще за идиотская шутка. – Как вообще можно спасти такого, как я? – его вновь чуть просиявшие глаза наткнулись на пристальный взгляд океанических глаз, более глубоких по цвету, чем раньше – из небесно-голубых они превратились в ярко-синие. Майки казалось, что он мог бы в них утонуть – такая смерть была бы самой безболезненной и самой желанной – наматывая круги по черному зрачку, подобно попавшему в водоворот, а дальше, по собственной воле, в глубину сапфировой радужки. Юноша напротив улыбнулся ему, ослепляя своей белоснежной улыбкой, и Майки мог поклясться, что на щеках этого существа мелькнула блестящая синева вместе с нежным румянцем, который выглядел красивее, чем на любой девушке, с которой Сано проводил редкие ночи. Холодные, но уже человеческие пальцы обхватили его исхудавшее лицо. Исчезли перепонки, длинные и острые когти – сейчас руки существа рядом выглядели совершенно нормально. Загорелая кожа, ухоженные ногти, и маленькая ладонь – в раза два меньше, чем у Майки. Сано, не будучи способным отказать себе в мелкой прихоти, прислонился щекой к этой самой ладони, не отрывая взгляда от добрых темно-синих глаз. – Каждый заслуживает спасения. Все, что нужно – лишь попросить, – Майки все еще безотрывно продолжал разглядывать смуглого юношу. В голове вертелся только один единственный вопрос, который он поспешил озвучить: – Как тебя зовут? – Такемичи. – Митчи… пожалуйста… пожалуйста, спаси меня, – слезы все же ринулись с глаз, проделывая дорожку к подбородку – увидь его таким кто-то из подчиненных – не поверил бы. Однако, на удивление Сано, с прекраснейших за всю его жизнь глаз тоже градом пошли слезы. Их взаимные неуверенные улыбки на губах встретились, и Майки одним движением большего пальца стер соленые дорожки с лица напротив – такое создание, как Такемичи, не заслуживал плакать из-за него (скорее он, Манжиро, должен был). Он прижался лбом к чужому – с виду они, могли выглядеть, как старые закадычные друзья или, по большей мере, возлюбленные. – Конечно!

***

– Майки! – Такемичи всхлипнул. Две капельнице были подключены к венам, руки и ноги обмотаны толстыми слоями бинтов, а синяки багровеющими бутонами покрывали израненную кожу. Большие голубые глаза наполнились слезами, а некогда загоревшая кожа превратилась в мертвецки бледную от пережитого стресса и кучи принятых медикаментов. Он плакал, отчаянно впиваясь зубами в разбитые костяшки пальцев, в бессмысленной попытке заглушить душевную боль. Майки сидел на кровати напротив, окруженный членами Бонтен, которые смотрели на Такемичи с жалостью и болью в сердце. – Как… как они могли сделать такое?! – истерика накатила новой волной, заставляя Такемичи давиться собственным криком при воспоминании о том, что произошло. Попытки пошевелить пальцами ног не принесли желаемого результата – сильные обезболивавшие буквально атрофировали нижнюю часть тела. Это только усилило его панику при мысли о том, что он никогда больше не сможет чувствовать свои ноги. – М-мои плавники! – слёзы градом лились с потускневших глаз, и Такемичи закричал в подушку, впиваясь тонкими пальцами в накрывавшее его одеяло. Как они могли отрезать его плавники? То, что делало его русалкой, что позволяло свободно плавать в воде. Из всего нетронутым остался лишь хвост, но они могли бы и его отрезать – какая разница уже, если без плавников он все равно не сможет ничего делать. Теперь он стал никем – немощный человек и бракованная русалка. Такемичи перевёл взгляд опухших глаз на глубокие порезы – вечное напоминание его беспомощности – длинные раны рассекали его суставы и хрящи; лодыжки буквально висели на обломках костей, а колени по размеру стали проходить не более чем на детский кулак. Он больше никогда не сможет вернуться в океан, потому что банально утонет. Теплые руки обвились вокруг его талии, нежно покачивая взад-вперёд, как младенца. Такемичи всхлипнул обнявшему мужчине в плечо, не подозревая, что ткань, которую он сейчас осыпает слезами, стоила десятки тысяч йен. Майки спрятал победную ухмылку, будучи не в силах ее сдержать. Санзу отзеркалил ее, довольно сузив глаза, вместе с Риндо и Раном. Лишь Коко и Какучо были единственными, кто действительно сочувствовал потере юноши. Мочи с Такеоми, в свою очередь, смотрели в окно, с деланным интересом разглядывая проплывающие облака, только бы не смотреть на убитую горем бывшую русалку. – Как они могли сделать такое?! – повторил Такемичи. Майки тихо цыкнул, проводя пальцами по коротким локонам – то прямым, то кудрявым и волнистым. Жестким и сухим от многолетнего пребывания в соленой воде, но это не имело никакого значения. – Мы поймаем их, Митчи. Обязательно поймаем, – это было не так сложно. Бонтену вообще все, касаемо поимки кого-то, давалось легко. Заплаканные голубые глаза Такемичи встретились с обсидиановыми, и Майки вновь испытал то самое чувство, когда юноша напротив спас его. То самое желание погрузиться в океан небесных глазах, выплыть и вновь нырнуть – и повторять это из раза в раз, снова и снова. – Почему? Почему именно я, почему? – истерика не покидала его и без того изнеможенное тело, а слезы новыми дорожками покрывали еще сухие на лице места. Майки покачал головой. Все так удачно складывалось в его пользу. Все случилось именно так, как он и запланировал. Идеально. Его маленькая рыбка больше не могла плавать. Его герой больше не мог ходить. Теперь Такемичи никуда от него не денется – и неважно, хотел он вообще этого или нет. Сам факт невозможности побега был колоссальным утешением – Майки ни о чем не жалел. Русалки всегда были любопытными созданиями. Майки и Бонтен сумели заставить Такемичи выйти из воды, но лишь на время. И кто знал, что произойдет, когда любопытство угаснет, и ему больше не будет интересно с ними? Вдруг он навсегда уйдет, уплывет на другой конец океана, где его никто больше не увидит? Нет, они не могли этого допустить. И не допустили. Так что отрезать плавники было лучшим способом убедиться, что Такемичи навсегда останется на суше – рядом. – Мы найдем их, Митчи. Даже если для этого мне придется осушить океаны, мы найдем тех ублюдков, которые посмели сделать с тобой такое, – впрочем, искать кого-то уже не было необходимости. Эти люди уже были пойманы. Слишком одержимые легкими деньгами, которыми Коко щедро размахивал перед лицами, они сразу согласились на легкую задачу, и не подозревали, что их ждет. Да, Бонтен заплатил за это. Но это неважно – ведь преступление совершили-то не они. Следовательно, именно те люди были виновны – виновны в рамках закона, в глазах Бонтена. Никто не имел права заставлять Такемичи плакать и принимать наркотики для снятия ужасной боли. Никто не имел права делать их сокровище несчастным. И все же, все это было слишком забавно. Слишком просто. Слишком чудовищно, чтобы милый наивный Такемичи смог осознать что к чему. – Майки-и! – юноша продолжал причитать. Заплаканные и покрасневшие, его глаза сейчас становились все более блестящими. Все более и более похожими на океан. Океан, от которого Такемичи спас Майки. Ярко-синий, с течениями, бурлящими под поверхностью, и волнами, накатывающими сверху. Сначала Майки грезил об этих глазах, мечтал всю жизнь смотреть и восхищаться ими. Однако через некоторое время он заметил, что такими поистине особенными их делал не цвет, а эмоции. Именно эмоции Такемичи заставляли их светиться и блестеть, отражая различные оттенки синего и преломляя все виды света. Когда Майки понял, что именно такие необузданные чувства создают эти прекрасные цвета, влюбиться в Такемичи стало еще проще. Влюбиться в обе ипостаси Такемичи – человеческую и русалочью. Влюбиться в его голос, когда он говорил или пел. Влюбиться в него в целом. Вот почему ему пришлось разработать такой жестокий план. План, который не позволит русалке сбежать от него. Майки больше не представлял себе жизнь, в которой нет Такемичи; где он находился вне досягаемости вытянутой руки и всегда мог уплыть. Лекарства, которые он теперь принимал, были ужасными дорогими, но эффективными – такие препараты мало кто мог получать на постоянной основе, но Бонтен мог. Они могли позволить себе любые медикаменты, необходимые для того, чтобы Такемичи не чувствовал никакой боли. На это и была ключевая ставка – без этих лекарств юноша не протянет, именно поэтому ему придется вечно зависеть от Майки, от Бонтен. Это все, чего желал Майки. Чего желали все присутствующие. Каждый из них был слишком эгоистичным. Даже Какучо, будучи самым добросердечным из всей группировки, глубоко в душе радовался возможности каждый день лицезреть Такемичи. И Коко, которому яркие глаза русалки напоминали о потерянной любви. О человеке, которого он больше никогда не сможет получить. Но он мог заполучить Такемичи.

***

Приучить Такемичи к сидячему образу жизни было самой сложной задачей. Иногда они даже думали сдаться. Как сказать существу, для которого движение было жизнью, что он больше никогда не сможет передвигаться без посторонней помощи? Что он больше никогда не сможет ходить, не говоря уже о том, чтобы плавать. Что он больше не был свободным. Что он, такое независимое создание, теперь был обречен во всем полагаться на других. Каким бы добрым и понимающим Такемичи не был, он все равно оставался опасным, не человеком – тем, чья жизнь заключалась в свободном плавании в открытых водах; тем, кто никак не мог понять, почему он нуждался в чей-то помощи. Он жил в среде, где единственным спасением смертельно раненого существа была смерть. –Почему?! Почему ты хочешь, чтобы я продолжал страдать?! – зашипел Такемичи на Такеоми – его зубы заострились и больше напоминали что-то из фильмов ужасов. Это и подтверждало, что Такемичи был высшим хищником. У Такеоми создавалось впечатление, что с такими длинными клыками, юноша с легкостью мог вырвать кусок плоти от чужой руки, если бы сам того захотел. – Мичи, – устало вздохнул Такеоми, не сводя взгляда с бьющегося в истерике человекоподобного существа. С того момента, как Такемичи лишился плавников, прошло около 4 месяцев, а он все еще не мог с этим свыкнуться. Хотя, бывали дни, когда юноша оставался спокойным и тихим – только благодаря сильнодействующим наркотикам. Но эти, когда Такемичи не подпускал к себе никого и на метр, демонстрирую острые клыки и когти, случались, все же, чаще. В такие дни он буквально молил о смерти. О том, что ему никто никогда не даст. Не позволят. – Почему? Пожалуйста... пожалуйста, просто убей меня, – он хотел снова быть свободным, а не навечно прикованным к кровати. Он хотел вернуть свои плавники. Он хотел снова ходить, бегать, плавать. – Как ты можешь говорить, что любишь меня, если видишь, как я страдаю? – слезы ручьем потекли по его щекам, в то время как зубы вновь начали приобретать человеческий вид. Такеоми молчал, переведя взгляд на простыни – чистые шелковые простыни, скрывавшие от мира лежащее на них существо. Несмотря на внешнюю слабость русалки, Такеоми не был дураком и не спешил подходить ближе к кровати. По крайней мере сейчас – Какучо предупредил, что может произойти, если он приблизится к Такемичи. Да и, в конце концов, шрам Рана на ключице был лучшим предостережением. Юноша тогда заплакал, увидев, что он сделал с мужчиной, но это все еще не означало, что подобное не повторится. – Потому что мы люди, а людям свойственно быть эгоистами, – это все, что Такеоми мог ответить. И это было настоящей правдой. Они все эгоистичны, жестоки и властолюбивы. В течение нескольких месяцев им приходилось вводить обезболивающие через шприц. Такемичи впадал в бешенство всякий раз, стоило ему увидеть таблетку в чужой ладони. А во сне вколоть иголку в кожу было проще простого. И это дало свои плоды. Так называемая награда за терпение. Такемичи стал просыпаться заметно вялый, словно находился за гранью этого мира. Зато оставался спокойным и тихим на продолжительное время. Иногда он забывал, где вообще находился. Тогда, все в Бонтене ссорились между собой и с криками (а иногда с драками) решали, кто пойдет будить Такемичи и проведет с ним все утро. Кто будет тем человеком, которому достанется первая сонная улыбка и тихий смех. – Каку-чан? – ни Майки, ни весь Бонтен не могли отрицать – как бы сильно это не бесило – что именно Какучо стал причиной сближения с юношей. Какучо был наполовину русалкой, наполовину человеком, и именно он был сродни переводчиком между истеричной русалкой и обеспокоенными мужчинами. – Доброе утро, Мичи, – Хитто закончил с легким свистом, зная, как это нравится Такемичи – русалки часто издавали такой звук под водой. Мужчина улыбнулся, услышав тихий, пронзительный свист в ответ. Он осторожно убрал прядь смольных волос, спадающую на глаза Такемичи, и бережно обхватил ладонями его щеки. – Как ты себя чувствуешь? – Такемичи моргнул, отгоняя последние остатки сна, и кивнул – в переводе "нормально". – Ты хочешь есть? – Нет, – Какучо пожал плечами – нет смысла заставлять юношу есть, если тот не хочет. Русалок вообще было очень трудно заставить что-либо делать против воли. Какими бы любопытными не были, русалки были самыми упрямыми существами из всех знакомым людям. Забавный, но бесполезный акт неповиновения был прекрасным и, в первую очередь, ожидаемым. Какучо было знакомо подобное явление – он сам иногда его испытывал. Но он также знал хитрость, как обойти это упрямство. В детстве он часто наблюдал, как отец успешно уговаривает мать сделать то, чего она не хотела. Это самое ухищрение заключалось в следующем – сначала просто дать время на раздумье, а затем заново повторить вопрос. – Ты хочешь есть? – слово в слово, не перефразируя. Подождать. – Сегодня у нас бенедикты и морские гребешки, – привести пример. Снова подождать. – Если ты не голоден, мы можем сразу пойти в ванну, – предложить альтернативу. Такемичи открыл глаза, тупо уставившись в потолок, и, наконец, кивнул: – Да, я поем, – готово, задача выполнена. Такой прием, конечно, работает не всегда – иногда русалки действительно не хотят есть. Но если дело касается их врожденного упрямства, то они сто процентов на второй, третий, или пятый однотипный вопрос ответят согласием. Какучо отправил сообщение Коко и вернулся к Такемичи. Он попытался вспомнить, когда ясная синева чужих глаз превратилась в мутную и временами безжизненную. Прошло около полутора года с тех пор, как Такемичи стали ставить уколы, пока тот спал. Юноша не покидал эту комнату почти 9 месяцев, и мог вставать с кровати только если кто-то находился с ним рядом. С Такемичи находились 24/7 буквально, оставляя его одного максимум на пару минут за целый день. Коко зашел в помещение с подносом в руках и, поставив его на кровать, сел на другую сторону постели. Он методично расчесал чужие черные локоны и убрал их с лица, закрепив блестящими золотыми заколками на висках. Какучо молча помогал кормить Такемичи, который едва мог двигать руками, и улыбнулся, когда тот прикрыл от наслаждения глаза. – Мне кажется, я готов начать принимать таблетки.

***

Такемичи разглядывал свой хвост. Ванна была слишком мала, из-за чего бо́льшая его часть свисала с края и прижималась к стене. Голубые глаза опустились на переливающуюся чешую, в которой отражались огни ночного города, падающие с большого панорамного окна. Каждая чешуйка имела свой неповторимый оттенок: будь то розовый, синий, желтый или белый цвет. Он проследил взглядом по шрамам в тех местах, где должны были быть плавники. Рубцы были длинными и неровными, не покрытыми чешуей, тем самым создавая отвратительный контраст с прекрасными отливными цветами. На основании его хвоста, большого и безвольно свисающего, выделялись два шрама у основания. Именно там когда-то находился его главный хвостовой плавник. Он терпеть не мог эту картину. Ненавидел, насколько бесполезным теперь был этот большой кусок мяса, называемый хвостом. Больше не было плотных мускулов, лишь тонкий слой – такой же, как его ноги. Такемичи ненавидел то, что он едва мог двигать этой чертовой штукой, но ощущения он испытывал отчетливо: прохладные дуновения ветерка из кондиционера, горячая вода, обволакивающая его, и лопающиеся пузырьки. Почему то, чем он едва мог пошевелить, было таким чувствительным? Должно быть, это очередная жестокая шутка. – Митчи, – вздрогнув, он повернул голову к стоявшей в дверном проходе тонкой фигуре. Серебристые волосы отражали лунный свет так же, как и его хвост. – Майки, – улыбнулся Такемичи. Кривая улыбка появилась на лице мужчины, стоило взгляду столкнуться с синими глазами напротив. – Ты можешь спеть эту песню? Помнишь, я недавно тебе ее включал. – Для тебя – что угодно! – довольно прощебетал Такемичи. Майки закрыл глаза, ожидая, пока юноша прочистит горло. И, все же, Манджиро был необычайно эгоистичен и жесток. Первоначальное желание заполучить Такемичи за прекрасные глаза превратилось в одержимость заполучить его целиком.

«Я следил за тобой долгое время — Не могу перестать смотреть в твои глаза, как океан. Горящие города и напалмовые небеса — Пятнадцать вспышек в твоих глазах, как океан, Глазах, как океан».

До тех пор, пока Такемичи рядом, Майки не против утонуть в этих глазах еще хоть тысячу миллионов раз.