Новое старое

      Вельзевул развоплощается совершенно по-идиотски. Просто не успевает среагировать, когда что-то у кого-то где-то взрывается совсем рядом в вагоне метро, с такой силой, что тело восстановлению не подлежит. Вообще у всех небожителей тела куда устойчивей к травмирующим факторам, чем у людей, к некоторым совсем не восприимчивы: к голоду и жажде, ко многим ядам, кровопотере и отсутствию кислорода. Но, оказывается, если тебя разорвало на кусочки, то будь ты хоть самим Сатаной, уцелеть не получится — запишите в статистику, кто её там ведёт…       Самое обидное, что это уже второй раз. Впервые тела Вельзевул лишился в одной из разборок с белопёрыми за филистимлян и иже с ними. Времена тогда были неспокойными, каждый творил, что хотел, и, возможно именно после того, как Вельзевул получил тщедушное женское тело взамен мощного мужского, она стала развивать дипломатию, чтобы впредь такого жуткого неудобство не получить. Пришлось, конечно, близко познакомится с одним архангелом-идиотом, в которого потом — не иначе как с дуру — влюбилась. Не то чтобы она была совсем уж против.       Но бюрократическая машина не пощадила Лорда Ада снова: тело выдали мужское. Но по комплекции от предыдущего отличалось не сильно, спасибо и на этом. Рост выше всего лишь на пару сантиметров, чуть уже бёдра и отчётливее проступающее мышцы. Самым большим различием были каштановые вьющиеся волосы, орехово-зелёные глаза и член, который Вельзевул для себя описал как аккуратный. А ещё изменились — почему не исчезли? — проблемы с дикцией: вместо жужжания, язык упрямо грассировал «р» и западал на «л», ни в какую не желая говорить нормально.       Привыкать к другому полу и телу во второй раз было значительно проще, но всё же требовалось время, чтобы завести привычку говорить и писать о себе в мужском роде на тех языках, в которых это можно было делать, приучиться ходить так, чтобы не зажимать мошонку бёдрами и вздрагивать каждый раз от звука собственного голоса и вида в зеркале. Это было проще, чем в первый раз, хотя бы потому, что большую часть жизни Вельзевул был в мужском теле. А в женском строила отношения, которые должны были продлиться до скончания времён. И если отбросить всё, на самом-то деле совсем незначительное, то оставался лишь один вопрос: что теперь будет между ней и Гавриилом? Ним. Ним и Гавриилом. Люцифер всемогущий…       Вельзевул могла — мог — предугадать реакцию Гавриила на многие ситуации, его поведение, мог копировать интонацию голоса — всё ещё мог, теперь получалось даже лучше, — если бы не «р» и «л», — но совершенно не представлял отношение к внешнему виду и полу. Он знал, что Гавриил её любил искренне и всей Сутью, знал, что полюбил не за глаза и аккуратную грудь, но только понять, значили ли его слова «ты прекрасна», что он считает красивой её любую, или что он считает красивой её именно такую. На других кого бы то ни было Гавриил не смотрел и их внешний вид не оценивал, только если это не касалось одежды или ухоженности. Её стиль он тоже не уставал критиковать, и к общему мнению они никогда не приходили. Но радикальных мер Гавриил не принимал, и это вселяло надежду.       Только вот воспоминания о его мучительном принятии того, что Вельзевул была демоном — и полюбил он демона — и спал с демоном — настойчиво грызли сознание. Когда всё устаканилось Вельзевул пошутила: было бы ему сложнее, будь она в мужском теле, как незадолго до их близкого знакомства? Гавриил ничего не ответил — поцеловал её только крепко, и больше они на эту тему не говорили. Было ли это «нет, мне всё равно какое у тебя тело» или «не добавляй мне новых сомнений»? О том времени люди сейчас говорят «до нашей эры», когда за мужеложство карала сама Господь — наверное, — но даже в двадцать первом веке есть много опасного в том, чтобы быть гомо. И плевать, что создавались они сущностями бесполыми, это потом, за шесть тысяч лет переняли людскую манеру вести себя в соответствии с какими-то ролями.       Вот Астарот мириться с таким не собиралось. Тело его было мужским изначально, но оно избавился от всего, что внешне могло определить его пол, и стало откликаться на «оно». Или «они». И восславило языки, где нет мужского и женского рода. Открестилось от всего гендерных стереотипов раньше, чем придумали это определение, и недовольно косился на тех, кто остался верен своей оболочке.       Вельзевул в этой показухе смысла не видел-а. Параллелей между полом и определённым поведением тоже долго не понимал, а потом просто махнул-а рукой. Вести себя, как будет удобно, ему — ей — никто не запрещал — да и попробовал бы запретить — Лорду Ада, Архидемону и правой руке Люцифера. В общем, определение себя и поведение от пола не зависело — так и так демонов-дуболомов строить и отчёты проверять. А вот с любовью было сложнее. С сексом.       Например, Асмодей. Спал со всеми, кто покажется ему привлекательным — в любом плане, — кроме Асторот. Влюблялся во всех и совершенно искренне. Превозносил партнёров до Небес, увлекаясь то грацией, то неуклюжестью, то тихим, томным голосом, то скромным поведением, то привычкой вставлять шутки по делу и без. Кого не терпел, так это самовлюблённых нахалов, будь они хоть трижды похожими на Лилит. И всё здесь просто и понятно. Бельфегор, например, влюблялась исключительно в мозг, а секс любила иметь только с вагиной. Этим она очень разочаровывала потенциальных любовников, а от герра Фрейда выслушала целую лекцию о причинах, следствиях и исправлении, которой пользоваться не стала. Маммон вот до сих пор был девственником и ни в кого не влюблялся; Пифон девственником не был, но секса не любил и даже объятий с поцелуями не признавал.       Такого поведения от Гавриила Вельзевул боялась, потому что самой касаться его хотелось везде и чувствовать прикосновения в ответ. И сейчас хочется. Она думает, что бы было, если бы он действительно не хотел. Если не захочет. Если любить не перестанет, — и теперь Вельзевулу думается, что представлять, словно Гавриил сможет действительно её — его — разлюбить из-за тело, было глупо, — останется рядом, но всё страстное и возбуждённое из отношений уйдёт безвозвратно. Будет до соплей обидно. И, вероятно, Вельзевул устроит ад в Аду той душе, что взорвала метро. Или сделает что-нибудь, чтобы вернуть женское тело — конечно, уже другое. Подобные мысли заставляют нервничать слишком сильно, особенно, когда Гавриил уже третью неделю порывается спуститься в Ад, чтобы наконец увидеться и расспросить, что случилось в том чёртовом метро.       Вельзевул момент оттягивает как может, разбираясь с новым собой. Новому языку нравится зелёный чай и не нравится горький кофе, — успокаивает то, что Гавриил говорил, что чай бодрит лучше кофе; рыбные палочки с заварным кремом всё ещё вкусные, а вот груши уже нет и это почти обидно; консервированные овощи становятся настоящей зависимостью, баранина перестаёт быть такой ужасно отвратительной, а вот петрушка с укропом как были мерзотными, такими и остались — как и табак. С запахами особых изменений не наблюдается, зато к тяжёлым басам уши становятся спокойнее; высокие ноты опер всё ещё вызывают желание убивать. Самым волнующим остаётся непосредственно тело, но о новых чувствительных точках Вельзевул решает выяснять лишь в том случает, если они вообще пригодятся. С Гавриилом она общается в печатном виде, а не его старомодными, любимыми письмами от руки, — потому что почерк тоже изменился, — и пишет про неожиданный завал бумаг, про свинтившую в отпуск Дагон, — и это даже не ложь, но на занятость неожиданно не влияет, — про разошедшегося после не-Армагеддона Люцифера — и, на самом деле, давно отошедшего, теперь отпускающего скарбезные шуточки по поводу Гавриила и его отношений с членом Вельзевула.       К концу месяца Вельзевул просто не вывозит. Хотя бы потому, что дико соскучился. Он не был даже в их доме, не знает, покажется ли теперь их дизайн таким вырвиглазным или нет. Поэтому выбирает день, когда Гавриилу нужно разобраться с очередным наплывом отчётов, и возвращается домой, заново знакомясь со стенами, кроватью и кухней. Всё такое же родное и приятное, — только себя самого в зеркале Вельзевул всё ещё видит чужим. Пусть и в старой одежде.       Он заваривает себе чай и, повернувшись спиной ко входу, садится ждать Гавриила. Пишет ему об этом ближе к концу дня, когда тот должен подосвободиться, а мысли становятся совсем невыносимыми.       Гавриил оказывается дома спустя несколько секунд и радостно-взволнованно зовёт:       — Вель!       Он сразу же идёт на кухню, прекрасно зная, что в одиночестве — это её — его — любимое место в доме. Всё же хорошо, что меняется только тело, а не личность целиком, с характером и мелкими причудами, как было в одном теперь не забавном британском сериале. Но Гавриил не идиот, он не будет глупо спрашивать «Это правда ты?» и рассказывать знакомым, что Вельзевул больше нет. Всё не настолько плохо.       Слабое утешение.       — Вель, — выдыхает он удивлённо. — Когда ты успела покраситься? И завиться? Зачем?       Сил ответить внезапно не хватает. Вельзевул открывает рот, но так и остаётся сидеть, слишком сильно сжимая чашку в руке. Гавриил встаёт напротив, пытаясь посмотреть в лицо и понять, что не так. Большую часть не видно, потому что Вельзевул смотрит на недопитый чай, и волосы лежат как попало.       Гавриил начинает нервничать.       — Вельзевул?       Он садится рядом, но почему-то не решается коснуться её — его — лица и приподнять его рукой. Вельзевул заставляет себя посмотреть на Гавриила сквозь плотно сжатые челюсти.       Он своё удивление — шок в широко распахнутых глазах и приоткрытом рте — скрыть не может. А потом закрывает рот, по его лицу скользит растерянность и тревога, и он хмурится. Хмурится.       — Что случилось в метро?       Вельзевул снова тупит взгляд в чашку. У Гавриила голос суровый, — это он тоже всё ещё хорошо может различить. Но говорить самому страшно. И страх этот глупый. В самом деле. Вельзевул вздыхает.       — Я бы' в эпицентге взгыва, поэтому те’о не сохранилось совсем, и пгиви’егии Логда мне не помог’и. Ни в чём.       Он чуть распрямляется, показывая, насколько неудобно вышло, — и ему самому тоже. Бросает короткий взгляд на Гавриила и задерживается, видя в его глазах усиленную работу мысли. Обдумывает. Принимает?       — Почему мне не сказала?       О, ну вот и приехали.       Волноваться про себя Вельзевул ещё мог, внешне оставаясь демоном, который рвал не неудавшиеся отчёты, а их составителей, и вроде бы плевал на рефлексию. У неё теперь другое тело, но Ад не стал функционировать ни капли иначе, и от его мыслей в мире не поменялось ничего, — значит, нормально. Теперь эти мысли должны быть озвучены вслух, должны быть услышаны Гавриилом, и в этом гораздо больше стыда и неловкости, чем в том, чтобы просто думать их и надеется, что всё обойдётся. В депрессию и панику же он не скатывался? Хотя вот — пальцы на чашке, кажется, онемели и взгляд определённо загнанный.       Идиот.       — Пгедпо’ага', что твоя геакция не будет стопгоцентно по’ожитейной.       В официально-деловой стиль вот скатывается.       — Почему? — упрямо гнёт своё Гавриил, заставляя теперь краснеть.       — Не зна', как ты относишься к такому. Мы же не газговагива’и об этом.       — О чём?       Да он издевается!       На секунду Вельзевулу кажется, что Гавриил и правда его не понимает.       — Ты же видишь, что я тепегь мужчина?       — Я не слепой, — фыркает Гавриил, и теперь Вельзевул чувствует себя идиотом дважды. — У тебя мужское тело, но в первую очередь ты демон, небожитель, Вельзевул.       Трижды.       Во взгляд Гавриила возвращается волнение.       — Так… в чём проблема, Вель?       — В сексе?.. — выпаливает, совершенно не подумав.       — Да… — он задумывается, и Вельзевул внутренне умирает, как бы ни готовился к такому повороту событий. — Я не изучал, как следует действовать в случае акта с существом своего пола, однако, это же легко исправить несколькими статьями и практикой.       Теперь он выглядит весьма-весьма довольным. Почти восторженным и гордым своей идеей. Шикарная идея. Вельзевул мысленно бьёт себя по лбу в четвёртый раз.       Нет, ну ради справедливости, никаких глупостей он не натворил, а пропущенный месяц провёл с пользой. Даже провёл, наконец-то, пересмотр отчётов Кроули и разобрался с его статусом в Аду.       А Гавриил скатывается с довольства в растерянность и почти что ужас слишком стремительно. В то самое выражение, с которым, вероятно, Вельзевул провёл весь предыдущий месяц и последние десять минут.       — Тебе не нравится секс в мужском теле с кем-то с мужским телом?       Вельзевул понимает, что он полный придурок. Снова.       — Я не пгобова'. Я дума', что тебе не понгавится. Ни секс, ни поце’уи, ни отношения. Но я всё ещё хочу тебя и быть с тобой.       Гавриил вскакивает с места, — чтобы прижать его к себе, отрывая от чашки и стула, и так привычно сдавить в объятиях до нехватки воздуха.       — Я думал, что случилось что-то ужасное с тобой, — говорит сбивчиво и тоскливо, подразумевая что-то связанное с самой Сутью. — Думал, что случилось что-то между нами, и ты выбираешь момент, чтобы сказать, что больше не хочешь быть со мной. Я чувствовал себя сумасшедшим, вспоминая, что я мог натворить в последнее время и не заметить, что с тобой что-то происходит. Господи, Вельзевул, я писал Люциферу, а он отвечал мне про какую-то петрушку и нашего — с тобой — нового друга! Что он имел в виду? — голос становится серьёзным.       Гавриил чуть отстраняет Вельзевула от себя, и тому становится совсем уже неловко показывать собственное чувство вины и стыда за столько лишних и безосновательны — не совсем — сомнений. Вопрос заставляет поджать губы, потому что подобные заместительные — ни капли не смешно.       — Мой ч’ен, — бурчит Вельзевул, опуская голову, но Гавриил обхватывает его лицо руками, возвращая взгляд глаза в глаза.       Интересно, если бы Гавриил сменил тело, остались бы его глаза фиолетовыми? Потерять такой цвет было бы очень обидно — чисто из эстетических соображений.       Вельзевул видит, как Гавриил соскакивает с одной мысли — про ужасное чувство юмора Люцифера — меняясь в лице. И становится совсем спокойно, потому что это выражение и взгляд Вельзевул прекрасно знает: глубоко влюблённый взгляд и рассеянную улыбку, и будто бы солнце отражается от его глаз. Вельзевул улыбается сам, расслабляясь, обнимает Гавриила привычно, гладит ладошками на уровне лопаток. Тот склоняется сам, целуя — без напора, нежно, на пробу, но уверенно; проводит по нижней губе языком, тянет, исследует рот, так аккуратно лаская язык. У Вельзевул теперь другой изгиб губ, они не такие пухлые и больше не кажется, что нижнюю она постоянно поджимает, и какое-то время он просто наслаждается тем, как Гавриил его целует, — и ощущается это также упоительно.       Потом отвечает, жмурясь до звёздочек и растворяясь в движениях.       Гавриил отстраняется нескоро, глубоко вздыхая, и прижимается своим лбом в его, приходя в себя.       — Ты прекрасен, — шепчет, обжигая дыханием кожу. — И я тебя люблю. В любом теле, с любым видом. И ты просто очаровательно картавишь.