Кинцуги

      Я разбит на долгие годы благодаря тебе.       — Гарри, ты идешь? — зовет Рон, зубасто улыбаясь. С начала шестого курса, из-за начавшихся отношений с Гермионой, он так часто растягивает уголки губ до ушей, что я невольно ему завидую. Мои улыбки выглядят болезненно и вымученно.       Я себя в целом ощущаю болезненно.       — Ты слишком счастлив для урока со Снейпом.       Снейп набирает учеников в группу по зельеварению лишь с оценкой «Превосходно». Нас всего тринадцать человек.       Для аврората необходим этот предмет, поэтому Рон проводит вторую половину пятого курса с книгами и Гермионой на буксире. Это приводит к началу их романа к концу учебного года. Мне же предмет объясняет мать еще с пеленок, поэтому я могу набрать на выпускном экзамене не ниже «Выше Ожидаемого» для поступления.       Но, если бы я только знал, что ты мог бы объяснить мне предмет, и из-за этого нам бы пришлось провести хотя бы несколько минут, склонившись над учебником, так, чтобы я мог разглядеть каждую ресницу, каждый блик солнца в твоих обсидиановых глазах, а затем повернуться, будто случайно, чтобы наше дыхание смешалось…       Я дергаюсь, будто от круциатуса. Прогоняю фантазии из головы и возвращаюсь в реальность.       Мы шагаем с Роном в ногу по школьному коридору, но только его шаг пружинится от радости, а мой тяжелый, как похоронный марш. Большинство гриффиндорцев по пути отбивают нам кулаки и похлопывают по плечам — мы выиграли в квиддиче против Слизерина с разрушительным счетом.       — Теперь меня может расстроить только одно…       Я склоняю голову в признаке любопытства по привычке, знаю, что так надо, но ни капли не испытываю интереса к этому разговору. Не помню о чем он. Возможно, это делает из меня ужасного друга или, возможно, это делает из Рона ужасного друга.       — Расставание с Гермионой, — говорит Уизли.       Мой рот открывается, а из горла выходит смех, рука бесконтрольно ударяет друга по предплечью. Я что-то несу про их долго-и-счастливо. Слова не остаются в голове надолго, они оседают на языке и вырываются наружу. Мы говорим до самого кабинета, заходим, продолжая разговор, садимся, я с Невиллом, Рон спереди с пустым стулом — дожидается, когда Гермиона придет с библиотеки — все это время мы продолжаем трепаться.       Моя жестикуляция становится слишком активной, смех — громким. Я выжимая максимум из себя. Как экспрессивный актер, играющий на публику, только публика состоит из одного человека — тебя.       Почти со звонком влетает Гермиона, кивнув всем, и садится рядом с Роном. Они обмениваются мягкими взглядами и целомудренным поцелуем.       Я сжимаю зубы так, что сводит челюсть.       Гермиона наклоняется ближе, щекоча шею Рона пышными и кудрявыми волосами, и что-то шепчет на ухо. Тот несколько раз кивает и довольно улыбается.       Я мазохист, раз смотрю на это.       Звенит звонок и входит сначала Снейп, а затем длинный шлейф его мантии и высокомерия. Только это заставляет меня отвести пристальный взгляд от друзей и сосредоточиться на учебнике перед собой. Я жалок, потому что хочу так же. Я обречен, потому что никогда не получу это.       Снейп первые несколько минут говорит ради собственного голоса. Я вяло записываю за ним, не вникая в смысл. Мне нестерпимо хочется повернуть голову влево, но я даю себе слово, что за весь урок посмотрю лишь раз, поэтому берегу этот момент на лучший случай, чтобы запечатлеть увиденное во всех деталях.       — Мистер Реддл, продемонстрируете?       Я стараюсь поднять голову плавно, словно я не пес, обученный команде «ко мне». Ты встаешь со своего места, поправляешь несуществующие складки на мантии и выходишь в центр кабинета, где стоит Снейп. Ты обводишь всех учеников взглядом, улыбаешься краешком губ, потому что тебе нравится внимание, нравится быть лучшим.       Я перевожу взгляд на кольцо на твоем безымянном пальце и не чувствую больше того леденеющего холода, пробирающего до костей, когда увидел его впервые. Теперь это тупая ноющая боль. Похожа на перенос приема к стоматологу, пока в конце концов зуб не начнет царапать щеку и заполнять рот кровью.       Любовь приходит незаметно, будто случайно. Я начинаю смотреть и дольше останавливать взгляд не на задире Малфое, а на тебе, замечаю твои старания на учебе, твою красоту, граничащую с неестественностью, твои длинные пальцы, которыми ты обхватываешь палочку, твои тонкие запястья, твои глаза, цвета обсидиана с красным отливом, твою магию, что дребезжит в моих костях каждый раз после использования, каждый раз после твоей победы на дуэлях, и, наконец, я останавливаю свое путешествие на твоих губах.       Любовь приходит незаметно. И она почти собачья: такая же преданная, но больная.       Я разбит на долгие годы благодаря тебе, а ты после выпуска даже не вспомнишь мое имя. Признаться, в прошлом году после вечеринки в честь победы на матче и огневиски, я только поэтому перешел к поцелуям с Джинни возле какого-то заброшенного класса. Она не нравилась мне достаточно для поцелуев на трезвую голову, но под алкоголем я бы мог поцеловать и Невилла под должной мотивацией.       Ты тогда появился внезапно. В одно мгновение на моих губах чужие мягкие губы со вкусом клубничного бальзама, в другое — прохладный ноябрьский ветер.       — Я понимаю, что ваше времяпрепровождение не подразумевает поглядывание на часы, но это не снимает с вас ответственности, — донесся до нас холодный и глубокий голос: — Минус двадцать очков с Гриффиндора за игнорирование комендантского часа.       Я пробормотал: «Придурок» и был награжден пристальным взглядом.       — Мисс Уизли, попрошу вас пройти в гостиную, пока я побеседую с вашим кавалером.       Джинни — боевая. Она выбьет кому-нибудь зубы быстрее, чем склонится и подчинится приказам, но вот она покраснела и кивнула. Теперь-то я понимаю, что она стала податливой из-за исполнения своей заветной мечты — поцелуя с возлюбленным, но тогда я совсем не обратил на это внимание. Лишь усмехнулся, когда она развернулась в сторону гостиной и подмигнула напоследок.       Как только Джинни скрылась за поворотом, мы остались вдвоем. Ты злой, я пьяный.       — Займешь её место? — нагло поинтересовался я. Оглядываясь назад, я бы не поменял свой ответ ни на что другое, потому твое каменное лицо дрогнуло, и губы изогнулись в ухмылку.       — Благоразумие — не твой конек. Минус двадцать очков с Гриффиндора за оскорбления префекта школы.       Я тогда рассмеялся. Подумал, что ты засранец и хочешь забрать заработанные баллы, выигранные на матче, обратно. Так бы поступил кто-то вроде Малфоя. Но теперь я понимаю, что это не так — ты забрал их, потому что просто мог. Как и мое сердце.       — Зато мелочность — твой конек, — насмехался я. — Снимешь все двести пятьдесят очков?       Я внимательно следил за твоим красивым лицом, потому заметил выдох: тихий, усталый. Наверное, я не первый пьяный гриффиндорец, достающий тебя этим. Но пальцы покалывало от желания быть единственным.       — Я могу снять очки и за непристойной поведение, Поттер.       Я до сих пор не знаю, что на меня нашло. Наверное, отчаяние.       — Тогда не забудь снять их и с себя, Реддл.       Мое тело сработало быстрее, чем мой мозг, когда я одним широким шагом сократил расстояние между нами. Ладонями обхватил твое лицо, и большими пальцами провел по скулам. Потом я только узнал, что это слишком нежно для такого опасного человека, как ты.       И я припал к твоим губам.       Мир накренился, сошел с орбиты, оставив меня на долгие и мучительные годы лететь в холодной темноте и пустоте космоса.       Кроме твоего дыхания, шуршания мантий и собственного грохочущего сердца в горле я ничего не слышал. Кроме твоих губ и твоей холодной мраморной кожи под пальцами я ничего не чувствовал.       Ты не отвечал на поцелуй, явно будучи ошарашенным. Я с напором просунул язык и издал благоговейный стон, когда смог разомкнуть не сопротивляющиеся зубы.       Я сам себе казался мерзким и похабным. Я сам себе казался язычником, склонившимся перед богом.       Я потерялся во времени и пространстве, смакуя тебя, но ты, как обычно, вернул мою душу обратно. Ты достал палочку, и её кончик уперся мне в горло, в сонную артерию. Когда я распахнул глаза, наши рты были разъединены. Влажные, словно омоченные в крови, губы; носы, находящиеся в считанных дюймах друг от друга; твои темные глаза, в которые плескалась злость.       Я догадываюсь, что ты хотел сказать, что-то вроде: «Еще раз подойдешь ко мне — я убью тебя», но ты промолчал в тот вечер, потому что префект школы, потому что лучший ученик, потому что у тебя так много масок, что я не успеваю ни за одной.       — Пошел в гостиную, Поттер, — процедил ты мне. Я видел сколько тебе понадобилось сил, чтобы отвести палочку, видел набухшие вены на твоих руках от напряжения. Наверное, ты хотел причинить мне боль, как своим приспешникам, но принял решение, что репутация дороже сиюминутной расправы.       Я смотрел на твое спокойствие и шестым чувством понимал, что погибну в этом омуте, которого зовут Томом Реддлом. Все во мне рвалось к тебе, но ноги не слушались и не сделали ни единого шага, пока ты развернулся и скрылся в темноте.       Позднее я узнал о том, кто ты, узнал твое новое имя, узнал какую магию предпочитаешь. Если бы отец ведал для чего я использую мантию, а Сириус — карту, то они бы отвели меня в Мунго в тот же вечер. Но я не сказал никому ни слова, я молча страдал и вяз в тебе, как в болоте.       Наблюдение за тобой, когда ты используешь темную магию, напоминало религиозный опыт у маглов, нечто более сакральное, чем исповедь. Ты был поэзией в движении. Палочка извивалась как змея, как продолжение твоей руки. Ты предпочитал использовать невербальную магию, явив себя последователем, как Бога. Гибкий, статный, сильный.       Я жалок, как и они. Я готов целовать землю, по которой ты ступал. Я жалок, потому что знал про тебя многое, знал достаточно, но молчал.       Воландеморт, наследник Слизерина, мальчик, убивший Миртл.       Ты — убийца. Это истина, которую я чувствовал нутром, каждой клеточкой тела. И когда осознание этого текло по венам, проникало в мозг и оседало там, и я понял, что ты виновен, — меня это не удивило. Будто ты раскрыл мои веки и приказывал: «Смотри, смотри, смотри».       Я не отвел ясный, не запыленный взгляд от тебя. Я видел тебя.       В тебе много имен, в тебе много злости и желания причинить боль. И я, к своему стыду, боролся с моралью не долго — лишь месяц. Нам тогда пришлось поработать в паре на уроке Снейпа. Ты не смотрел на меня, не припомнил тот вечер, лишь отдавал тихие приказы. Я большую часть времени молчал и слушался, пока сердце осело в животе, а ноги стали такими ватными, что я вот-вот упал бы на пол и закричал от бессилия.       Я хотел тебя, желал. У твоей жестокости не было возможности отвернуть меня от тебя, все аргументы разбивались о твою ледяную и величественную статую. Я хотел упасть ниц перед тобой. И это не последняя фантазия в моей голове, где я стою перед тобой на коленях: то ли молюсь, то ли отсасываю.       Я разбит на долгие годы благодаря тебе, а ты даже на десятую часть не мой. Кольцо, как насмешка над моей любовью, сверкает на твоем безымянном пальце.       Ты стоишь у преподавательского стола, твой рот то открывается, то закрывается, от долгого рассказа у тебя пересыхает горло, и ты сглатываешь, адамово яблоко дергается, и смачиваешь губы языком. Я всего на мгновение отвожу от тебя взгляд, опуская его на учебник. Пальцы сжимают страницы до белых костяшек. Мне приходится использовать титанические силы, чтобы поднять их один за другим.       Я все еще чувствую на губах твои губы. И этого отголоска мне становится катастрофически мало. Никакие поцелуи по пьяни с Джинни не спасают меня от тебя. Думаю, скоро я сойду с ума, перестану соображать.       Пока никто не догадывается о том болоте, именуемом Томом, в которое я по неосмотрительности влез. Мне бы дать кубок Слизерина за то, как мудро я действую — с какой осторожностью, с какой предусмотрительностью, с каким искусством притворства я принимаюсь за дело. Один взгляд на совместных уроках, один за приемами пищи, один в коридорах. Одно упоминание твоего имени в неделю, потому что я рехнусь, если не произнесу его. Мой язык буквально чешется от желания назвать тебя.       Сириус как-то сказал, что любят вопреки. Не думаю, что он имел в виду мою ситуацию, но воспринял я тогда эти слова буквально, потому что любить тебя получается только так.       Я поднимаю взгляд от стола и опять смотрю на тебя, потому что это единственный раз за сегодня, когда я могу с жадностью и без подозрений впитывать твой образ.       Я не знаю, что с тобой делать, потому что ты будто всегда рядом со мной, здесь… у самого сердца. Я не знаю, что делать с собой, потому что боюсь отчаяться и напоить тебя Амортенцией.       Ты убийца, а я чувствую, что еще немного и стану не только разлучником, но и насильником. Так чем же я лучше? Где моя мораль? Где мои принципы?       Ты разрушителен, но и я не прочь быть сломанным.       — После ужина полетаем? — шепчет Рон, повернувшись, когда ты уже садишься на свое место с набранными очками для факультета, а Снейп занят бумагами на столе.       Я больше не позволяю себе смотреть в твою сторону. Это физически больно.       — Конечно, дружище.       Я отбиваю кулак Рона и улыбаюсь. Болезненно.       С каждым годом я увяз в тебе всё глубже и глубже. Я не спешил останавливаться, брать за это ответственность и стараться найти смысл. В какой-то момент, думаю, я просто понял, что однажды мы все умрем и никто не вспомнит Гарри Поттера, влюбившегося в Тома Реддла.       Я не позволяю себе думать о нашем будущем, о том, что значит жить вместе. Ты в моих руках с этого момента и до бесконечности… эти мечты сломают меня, и я буду отбывать срок в Азкабане за применения приворотного зелья.       Мы как Аполлон и Дафна, Афина и Гефест, Ариадна и Тесей. Они были невероятно могущественными и бессмертными созданиями из мифов, и даже они имели провалы в любви.       Я привык к боли, но не желаю мечтать, что ты когда-либо снизойдешь до меня, потому что это причинит намного больше страданий.       Я свыкся с мыслью, что наше будущее — просто еще одна история любви с плохим концом.