Арамийское солнце

На Арами было слишком много солнца. Полупрозрачные шторы не несли от него спасения. Покрытые сетью тонких трещин стены изнывали от жары и окрашивались в румяно-оранжевый, расчерченные льющимся из высоких окон солнечным светом. Рассвет бесцеремонно привносил свои краски во все, что было на этой планете — и в укрытые тканевыми навесами рынки, окутанные океанским бризом, и в застывшие на границе тихого берега порты, и даже резидентские фрески, скрытые утром и в полуденные часы белыми квадратами сочившегося яркого света, можно было рассмотреть лишь вечером, когда солнце разбивалось о неровную и подрагивающую линию горизонта. Хакс привыкал к этому слишком долго. За прошедшие два года он все еще щурился, просыпаясь на работу, когда свет неумолимо заливал его небольшую спальню. Он продолжал ловить внезапные солнечные блики, отскочившие от гладкой поверхности случайного транспорта, готовящегося зайти в порт. И даже к теплому и тяжелому воздуху, что ложился на кожу словно пластами разгоряченного металла, он не мог привыкнуть — все еще не мог, пусть и давно остался в прошлом стылый, отфильтрованный воздух и климат-контроль. Давно остался в прошлом и звонкий сигнал консоли, что вырывал их всех из сна. Теперь его будило лишь солнце — ослепительно-яркое и столь навязчивое, что рождало глухую и безнадежную ярость. Хакс с нетерпением ждал поздние вечера и ночи — не длинные, словно сама планета насмехалась над ним, укорачивая его отдых, но прохладные, и несущие к его дому соленый воздух, в котором оживал беззвучный, спокойный океан, который ты не видишь, не слышишь, но чувствуешь. Кайло, наверное, здесь бы понравилось. Он всегда любил солнце, в отличие от Хакса. Но напрасно думать о безвозвратно утраченном шансе. Теперь все, что осталось Хаксу — воспоминания. Эхо звучащего голоса и призрак, оставшийся лишь в голограммах. В конце концов, Экзегол забрал у него нечто большее, чем Первый орден. Мира, в котором он прожил всю свою жизнь, больше не было. С момента пробуждения и до прибытия в порт у Хакса всегда есть только один час, и тратит он его всегда тоже одинаково. Он встает с кровати, вновь с закрытыми глазами и почти на ощупь, не застилает постель, посылая к криффу былую дисциплину, и медленно, словно ослепленный, идет в ванную, пытаясь привыкнуть к солнечному свету. Там он чистит зубы и принимает короткий душ, и другой воды, кроме теплой, в нем нет, и он опять проклинает арамийское солнце, словно эта ежедневная мантра что-либо изменит. А потом Хакс протирает и подолгу смотрит в запотевшее от пара зеркало, висящее над треснувшей год назад раковиной, и вновь не узнает себя. Человек, смотрящий на него с отражения зеркала — незнакомец. Незнакомец с обгоревшими скулами и сотней блеклых веснушек на одних только носу и переносице, которые хочется содрать вместе с болезненной кожей. За прошедшие два года у него появились лучи морщин у глаз, и еще одна, углубляющаяся с каждым днем от постоянного прищуривания — на лбу. Глаза его были все такие же выцветшие, как и вчера, позавчера, месяц, год и два назад. Они, должно быть, единственное, что не наливалось цветом от солнечного теплого света Арами. Все это занимало у него двадцать минут. Хакс отходит от зеркала и выходит из тесной ванной, чтобы переодеться — еще несколько минут. Проверяет инструменты, необходимые ему для работы в порту — еще минута. А потом достает из-под подушки архивный чип, с которым не расставался уже третий год, и идет в другую комнату. Ту, в которой нет окон, и куда не проникает солнечный свет, размывающий контуры полупрозрачных голограмм. Голопроектор там барахлит, но по-прежнему работает. Другого он не сумел найти, но даже за него пришлось отдать всю недельную выручку. И уже там, в полумраке, в который проецируются статичные изображения и пару записей с камер давно уничтоженного «Господства», Хакс проводит все оставшиеся минуты. За все это время он успел выучить файл наизусть. Но в личном досье Кайло Рена — старом, присланном ему еще восемь лет назад — ему не важны строки текста об умениях и поставленных задачах. Ему был важен лишь прикрепленный к нему портрет — небольшое изображение, мягко озаряющее окутанную темнотой комнату нежно-голубым свечением. В нем на лице Кайло, таком юном и словно бы еще непорочном, застыло какое-то обиженное, угрюмое выражение. В проницательных темных глазах читалась бесстрастная скука — детская и слегка напускная, словно Рена насильно заставили запечатлеть его лицо для досье. Должно быть, так и было. Кайло не терпел всего, что могло сохранить в себе его отпечаток. С каждой такой минутой Хакс обретает себя все больше. Он разглядывает застывшую голограмму так терпеливо, будто ожидает, что Кайло вдруг каким-то непостижимым образом взглянет на него, но этого никогда не происходит и не произойдет, как бы сильно ему ни ударяло в голову жаркое и знойное арамийское солнце. Он просматривает короткие фрагменты записи с камер «Господства», и с каждым нервным, широким шагом Рена, чья подрагивающая от помех фигура стремительно перемещается по жилой палубе, ему кажется, что и он сам идет с ним рядом: слыша тяжелую поступь, вдыхая отфильтрованный воздух, и только поверни голову чуть левее — и он бы встретился с Реном взглядом. А вокруг, за металлической обшивкой крейсера — лишь бездонное полотно космоса, столь привычное и столь же родное. Тогда еще казалось, у них обоих что-то могло получиться. До смерти Сноука и до того, как груз ответственности, долга и амбиций на их плечах стал неподъемным. Когда-то они с Реном проводили целые циклы одни — не вылезая из кровати или делясь друг с другом чем-то, что можно было бы назвать откровением. Тогда они еще наслаждались поцелуями и близостью. Лишь позже это стало привилегией, а потом и вовсе — недостойным послаблением. Как правило, исключительно самому себе. Рен в одно мгновение стал Верховным лидером и утратил былые привязанности. Хакс стал его тенью, и больше не возвращался к прошлому, чувствуя, что лишь тонкая грань отделяет его от окончательной потери собственного достоинства. И все пошло крахом. Все вокруг успело исчезнуть за те жалкие стандартные сутки, что он пребывал в бакта-камере, помещенный туда несколькими верными ему офицерами. Он был обязан им жизнью, но даже не знал их имен и никогда бы не сумел вернуть этот долг. Первый орден и его флот были уничтожены. Все в одночасье пропало — и они сами, и штурмовики, капитаны, генералы, и даже пристреливший его Прайд, чью смерть Хакс желал бы видеть лично. И Верховный лидер Рен, не вернувшийся с Экзегола. Хакс больше не выходил в голонет, не читал новостей. Но даже если бы захотел, то не смог: в Арами, с ее изнеженным, неторопливым ритмом жизни, едва ли проскальзывало много информации о происходящем в Галактике. Жители здесь не любили понапрасну тратить время, в особенности на громогласные речи и красивые слова. Он знал, что Кайло Рен официально числится мертвым, и этого было достаточно. А голограмма с изображением Рена продолжала насмехаться над ним — она являла ему несбыточное, и давно потерянное. Жизнь, которая у него почти была, но которую он так и не успел прожить. И на ней Кайло был таким же, как и восемь лет назад, когда их не разделяло ничего, кроме его длительных миссий на потерянных на звездных картах точках. Но прекратить включать голопроектор изо дня в день означало лишь бесповоротное, ужасающее Хакса падение в его новую жизнь — в ту самую, где есть знойное солнце и покорный океан, и в которой жители его планеты-убежища были слишком миролюбивы и недальновидны, чтобы приметить в его чертах опального и давно пропавшего генерала Хакса. Теперь все, что ему осталось — воспоминания. Хакс приложил ладонь к груди. Ему показалось, он что-то почувствовал, но это опять оказалось самовнушение. Бионическое, искусственное сердце более не учащало ритм. Оно планомерно и без нарушений перекачивало кровь, и ничего больше в нем не менялось: оно не замедлялось, когда он спал, и не начинало биться чаще, когда он вновь и вновь размышлял о Кайло и о потерянных возможностях — единственное, что ему осталось. Это был его подарок из прошлого. И он не знал, что именно имел в виду — новое сердце взамен уничтоженному или крошечный архивный чип, ставший за эти два года его дверью в прошлую жизнь. Но час уже почти подошел к концу. Хакс привычным движением выключает голопроектор и опять прячет чип, а потом выходит из дома, навстречу новому дню, вновь встречая арамийское солнце.