Полюби меня заново

Абонент «Сигма», одно новое сообщение:

Фёдор, ты просишь слишком многого. Я не буду отвечать.

      Достоевский прикусывает губу, пустым взглядом смотря в экран мобильного, а после кидает аппарат на стол рядом с собой. Фёдор подозревал, что ничего хорошего из его попыток не выйдет. Воспоминания цепляют за душу, отголоски давнего тепла царапают оледеневшее сердце. В его груди вой белоснежной метели, холод, целая тьма очерков мыслей, вовсе ненужных и неуместных. Достоевскому не холодно физически, но все, что внутри, заставляет зябко ежиться.       Он давно не улыбался. Есть ли смысл рисовать на лице поддельные эмоции? Фёдор не лицемерный художник, он потерял желание показывать хоть что-то живое, и лишь от высокого силуэта из прошлого уголок губы дёргался, стремясь указать грустную полуулыбку. Он помнит треск стекла под мягкими тапочками, крики, ссоры, печальное бледное лицо и застывшие слёзы в серо-голубых глазах. Гончаров – гордец, он никогда не стал бы плакать при людях, которых считает чужими. Но Фёдор не раз видел трясущиеся руки, тянувшиеся за сигаретой, перебирал светлые пряди между пальцами и прижимал голову Ивана к груди, даря присутствие себя рядом. И тело в его руках правда успокаивалось – Гончаров откладывал сигарету, утыкался куда-то в ключицы и неразборчиво шептал все, о чем думал, лишний раз показывая ценность Достоевского в своей жизни.       Каждый раз, засыпая, он боится, что вновь увидит их ссоры. Фёдор жил в том эфемерном тепле, которое дарили ностальгические сны. Их объятья, поцелуи на мосту, прогулки, сигарета на двоих, пустая бутылка вина на столе и мокрые касания губ к коже – видя подобное, он не хотел просыпаться. Утонуть, остаться в маленьком уголке счастья, но...       «Ты эгоист, Фёдор! Ты всегда выбираешь работу. Свою чёртову работу! А как же я? Фёдор! Ты слышишь меня?»       Жаль, в тот момент Достоевский не прижал подрагивающее тело к себе. В нем заиграла гордость. Фёдор ненавидел, когда на него повышали голос, и в крови в тот момент невольно взвилась злость.       — Я просто уезжаю в другой город! Я, черт возьми, не бросаю тебя, не собираюсь умирать, это не конец света, – и ледяной яростью отвечает, заметив, как Гончаров отшатывается.       «Катись ты. Вместе со своей работой. Видеть тебя не хочу...»       Они долго шли к тому, чтобы понять друг-друга. Плечом к плечу, раз за разом доказывая, что каждый из их дуэта достоин любви другого, но все сорвалось в один миг. Достоевский на утро обнаружил, что Ивана нет в квартире, полки в шкафу пусты, а на тумбочке в коридоре лежат ключи с дурацким брелоком в виде чайника. Тогда Фёдор не придал этому значения – был слишком зол, подавлен, он правда считал, что так лучше и сможет отпустить. Только сейчас он может разобрать их общую проблему, понять, насколько было глупо ссориться из-за такой мелочи. Достоевский всегда мог уделить Гончарову побольше времени, доказать этим, что любит его, не оставлять свой цветок увядать в одиночестве, а Гончаров мог бы учесть, что работа для него тоже важна.       Они выбрали иной путь. Вернее, выбрал Фёдор. Уже в купе он заметил несколько сообщений, в его руках от звонков вибрировал телефон, но Достоевский не взял трубку, так безрассудно переворачивая страницу их общей истории. Абонент «Сигма», одно новое сообщение:

Фёдор, прошу тебя, не трогай его. Ты сделаешь ему больно снова, мы все это понимаем. Иван и так еле отошёл от того, что случилось, не поступай настолько эгоистично.

Абонент «Фёдор Достоевский», ответ на сообщение:

Мы уже не дети, и я прекрасно понимаю, в чем была проблема. Я не сделаю ему больно, Сигма, скинь его номер и адрес, пожалуйста. Я хочу увидеться и все обсудить.

Абонент «Сигма», ответ на сообщение:

Ты слышишь, насколько глупо звучат твои слова? Он звонил тебе под сотню раз тогда, но ты просто выключил телефон. Ты сам взял на себя ответственность за расставание, и он смог тебя отпустить, чего же ты не рад? Ты хотел этого, Фёдор, так почему? Он уже давно не тот, кто будет терпеть твои заскоки. Ване далеко не девятнадцать, прошло пять лет.

      Пальцы Фёдора нервно подрагивают, а в груди, где должно быть сердце, появляется глубокая дыра. Он прекрасно осознавал свою ошибку, и лишняя указка на нее лишь добивала. Абонент «Фёдор Достоевский», ответ на сообщение:

Мы повзрослели. Если Иван решит, то сможет послать меня на все четыре стороны с этим безумством. Я хочу, чтобы он мне сказал в лицо, в таком случае, а не слышать это от тебя, Сигма.

      Достоевский сам очень хочет верить в то, что сейчас пишет. Они ведь повзрослели? Он повзрослел? Абонент «Сигма», ответ на сообщение:

Ты идиот. Делай, как знаешь, но я не буду участвовать в этой авантюре. Не у тебя ночью Ваня сидел в бесконечных истериках, рассказывая о том, какой ты эгоист, и я с этим согласен. Не хочу, чтобы он проживал это снова, так что выкручивайся сам. Я не хочу терять тебя как друга, но в плане того, что сделал с Ваней – ты отвратителен.

      Это было больно...       Фёдору кажется, что его грудная клетка покрывается тоненькими иголками инея, но то просто расшалилось воображение.

~|•|~

      Его мысли – сорвавшиеся с деревьев листья, плавающие в частично заледеневшем из-за рано пришедшей зимы пруду. Вода в нем черна, как ночь; так же непроглядна и душа Достоевского. Все его чувства в какой-то миг угасли, он настолько погряз в ненависти к себе, что выискивать какой-либо лучик или надежду стало просто нереально. Осознание своих поступков приходило крайне медленно, убивало, и пока Фёдор вспоминал все слова Гончарова, реакции и действия, понял – нужно было просто обсудить все и исправить. Несомненно, ошибки были и со стороны Ивана – тот мог сказать напрямую, что ему нужно больше внимания, но сказал об этом поздно и в ссоре, попутно повесив на Достоевского ярлык эгоиста. Ветер воет в ушах, заставляя натянуть ушанку пониже и поправить шарф. Фёдор не реагирует на холода, но знает, что потом сляжет с температурой под сорок, если не будет одеваться как требует того время года.       Достоевский не будет ничего требовать. Если Иван захочет – они разойдутся, уже навсегда. Позади слышны тяжёлые шаги, и Фёдор на свой риск оборачивается, услышав аромат вишнёвых сигарет.       Такие они раньше покупали на двоих.       Совпадение?       — Иван.       — Достоевский, – Гончаров лениво приподнимает бровь на сокрытое приветствие, протянув сигарету вместе с зажигалкой. Он знает, что Достоевский будет курить – им предстоит тяжёлый разговор.       — Я рад тебя видеть, – Фёдор принимает презент из его рук, зажимая между губами и попутно осматривая Ивана с ног до головы. Тот... Изменился. Сигма ни капли не врал, говоря, что от девятнадцатилетнего парня почти ничего не осталось. Серо-голубые, в прошлом, глаза, теперь серые и безжизненные, как сухой асфальт. От Гончарова веет осязаемым холодом, таким незнакомым. Он правда настолько другой? Нет, волосы те же, разве что за время стали длиннее, достигая поясницы, и черты лица стали совсем немного резче, взрослее. Бежевое пальто выделяется на фоне общей белизны, делая Гончарова похожим на только что появившиеся солнце.       — Ты хотел поговорить, – напоминает, ненавязчиво заставляя Фёдора оставить в стороне все прелюдии.       — Верно, – Достоевский опирается спиной на столб, затягиваясь никотином и смотря в лицо Ивана. Пытается выискать в глазах намёк на то, что тот рад встрече с ним или ждал, но не находит. А Гончарова от его пристального взгляда морозит. Фёдор всегда заглядывал словно в саму душу.       — Я слушаю тебя, – склоняет голову набок, выпустив в воздух облако дыма. Курить на морозе вреднее, чем в теплом помещении, но никого из этих двоих не волнуют подобные мелочи.       Достоевский непривычно для себя мнется, поджимает губы и пару мгновений пытается подобрать нужные слова. Иван всегда был излишне чувствительным и ранимым, поэтому каждое слово вынужденно обдумывалось им по нескольку раз.       — Я хотел поговорить с тобой насчёт того, чтобы все вернуть. Прежде чем ты скажешь, что я эгоистичный идиот, как уже выражался Сигма, я хочу сказать. Я долго думал над этим и взвешивал за и против. Мой поступок в связи с нашим прошлым выглядит отвратительно, я отдаю себе в этом отчёт, – Достоевский делает никотиновый выдох, задумчиво смотря в серые озера Байкал напротив себя. Он хочет быть искренним. Сейчас, – я виноват. Но хочу все исправить. Знаю, что тогда нужно было просто поднять трубку и обсудить все, не оставлять тебя одного окончательно, но я сглупил. У тебя есть право отказаться, в таком случае я уеду послезавтра и больше не вернусь. Ты дорог мне, Ваня, и я правда хочу попробовать сначала. Мы не маленькие дети, и если постараемся...       — Достаточно, – Гончаров кидает докуренную сигарету в снег, затушив ее носком ботинка, – Фёдор, ты не представляешь, что я пережил в тот момент, когда названивал тебе раз за разом, а на девяносто шестом услышал, что ты просто отключил телефон. Сглупил? Это была ошибка, которая стоила мне половины нервов, бессонных ночей и череды истерик. Я это пережил и научился существовать без тебя. А ты? С чего такие попытки? Ты скучаешь по мне, или только по воспоминаниям и теплу? Я давно не тот Иван Гончаров, который тебе помнится. Я тоже был неправ, но когда я узнал, что ты уезжаешь – внутри меня поломалось все. Мы и без того проводили вместе мало времени, хоть и жили в одной квартире. Что было, если бы мы решили не расходиться и встречаться на расстоянии? Это полная чушь. Чувства бы просто скатились в бездну. И даже если я по тебе скучаю, то просто не верю, что все может закончиться хорошо. Между нами ничего нормального не будет. Ты не понимаешь меня, так же, как я не понимаю тебя, так зачем ты пытаешься? Отвечай мне честно.       Фёдор слушает его, чувствуя, как в голове болезненно пульсирует, и внезапно ожившее сердце бьётся где-то в горле. Он ожидал такого исхода, но сказать хоть что-то сейчас крайне трудно, несмотря на холодный расчёт до встречи. Достоевский просто идиот, он понимает это сам. Его ошибка правда оказалась фатальной, и ответить на вопрос Ивана сложно. Фёдор путается, не веря своим размышлениям, но приходит к выводу, что пока не знает нового Гончарова, не сможет понять, любит его или нет.       А если брать в целом, то да, он привязан к воспоминаниям и теплу того далёкого Ивана, своего родного и любимого человека.       — Я не смогу ответить на этот вопрос, если не узнаю тебя снова, Ваня, – осторожно произносит, выкинув окурок в мусорку, – мне нужен только шанс, не более того. И я знаю, что ты ощущал. Ты игнорировал меня неделю до этого дня, и я почувствовал тоже самое. Обида и злость, правильно?       Гончаров отводит взгляд, а Достоевский не знает, настолько уверен. Смотря на Ивана перед собой, он не может сказать точно, сможет ли свыкнуться с новой личностью своей первой любви. Настолько отстранённый... Или может это лишь из-за долгой разлуки и боли, которую тот перенёс? Ведь она меняет людей до неузнаваемости, и Фёдор прочувствовал это на своей шкуре.       — Ты упрямец, Фёдор, – Гончаров расстёгивает пуговицу на пальто, рискуя слечь с простудой после, но ему стало внезапно душно и кончики пальцев незаметно подрагивают. Его спектр чувств неописуем, но Иван все ещё несомненно обижен.       Ему придется перебороть это.       — А ты гордец.       — Рискни и полюби меня заново, Достоевский. Я посмотрю, насколько хорошо у тебя это выйдет.       — Рискну. Подойдёшь поближе? – невозмутимо отвечает Фёдор и манит светловолосого к себе, выдыхая, когда тот неуверенно ныряет в его объятья. Он расстёгивает пальто, пряча Ивана под плотной тканью и прижимая к себе крепче. Оба чувствуют, что все незримо сместилось в нужную сторону, но не уверены, что история закончится хорошо. Впереди этих двоих долгий путь из примирений, нужно будет узнать друг-друга с самого начала и снова построить нечто крепкое и тёплое. Даже сейчас льды в груди Достоевского несмело подтаивают, позволяя почувствовать что-то большее, чем пустота и бесконечный океан вины.