Внутри

1. Gargoyle — Горгулья какая-то, — кривит лицо Мэтт. — Нахер ты её в дом припёр? Рюга проводит пальцами по выщербленной морде статуи. То ли лев, то ли волк, хрен поймёшь, но что-то в этом есть. И Рюгу привлекает текстура камня. — Мне нравится. Пусть здесь пока постоит. — Да я ночью обоссусь от ужаса, когда в туалет пойду. Мэтт лукавит, конечно. Если он и встаёт по ночам, то только чтобы пожрать. И, раз уж на то пошло, он ничего не боится. Рюга это знает. Приобнимает его слегка за плечо и склоняется, чтобы чмокнуть в макушку: — Испугаешься — кричи. — Да иди ты, — Мэтт пихает его локтем в бок, но отстраняться не спешит. Поцелуй остывает в его волосах. Каждое касание Рюги на вес золота. 2. Scurry Суета обходится слишком дорого — это первое, что Мэтт усвоил, оставшись на улице. Нельзя позволять эмоциям засосать тебя в воронку, нельзя идти на поводу у желания делать что угодно, лишь бы не бездействовать. Поступки, совершённые в спешке, слипаются в ком и подминают под себя, последствия влекут необходимость в новых действиях, и так далее, так далее… Он учился выжидать. Учился охлаждать голову. Учился замирать и оставаться неподвижным. Быть взрослым. Не бояться. Не бояться. Не совершать глупостей даже когда сердце заходится паникой. — Эй, парень, — голос этот скрипит, совсем не сулит ничего хорошего, — ты один здесь? Ветер забрасывает горстки сухого снега под мост. Мэтт один. 3. Bat Летучая мышь, подвешенная к зеркалу заднего вида по случаю Хэллоуина, дрожит и трясёт силиконовыми крыльями, словно в истерике. Выглядит это донельзя жалко и по-идиотски, и Мэтт, подогретый вискарём и классной ночью, смеётся — пьяно, беззаботно. Таксист косится в зеркало, ничего не говорит. Может, не будь здесь Рюги, сказал бы. Может, Мэтт и сам бы поддержал беседу. Но сейчас для него существует только эта мышь, оглохшие от громкой музыки уши и колено Рюги, соприкасающееся с его собственным. — Однажды я тебя раскручу, — улыбается Мэтт, разглядывая… кого? Друга? Любовника? Напарника? Сожителя? Кто он ему вообще? — На что? — Рюга смотрит в окно. — На танцы, ёпт! — Не думаю. — И не скучно всё время торчать у стойки? Рюга поворачивает голову в его сторону и прижимает колено сильнее. — Мне нравится смотреть на тебя, — говорит он. «Партнёр?» — мелькает у Мэтта. Это самое близкое по смыслу, что может сейчас изобрести его нетрезвая голова. 4. Scallop «Гребешок со шпинатом и бокал…» — он задумывается, и вдруг чувствует такую злость, такую отчаянную, неодолимую злость, что с трудом сдерживает крепнущее в теле напряжение, — «…чего угодно на Ваше усмотрение», — заканчивает он, лишь бы официант убрался поскорее. Совсем не проблема ужинать в одиночестве. Проблема в другом. У неё синие волосы, вкрадчивый голос и самый блядский рот в истории — и сейчас Мэтт где-то в городе наедине с этой проблемой. Каждый раз чёртово испытание. Рюге стоит усилий не взять телефон со стола и не написать что-нибудь абсолютно беспомощное, что только продемонстрирует, в каком он отчаянии; пальцы сами так и тянутся вклиниться, обозначить, утвердить: «Мэтт, ты мой, ты со мной, ты помнишь об этом?». Рюга злится ещё сильнее, он чувствует себя таким жалким, думая вот это позорное «Мэтт, ты мой». Серьёзно? Как будто он правда может кому-то принадлежать? Эта ревность так убога. Они никогда не договаривались. Не обещали. И даже если бы да — в этом нет никакого смысла. Любые отношения — только соприкосновение, и никогда — слияние. Всегда лишь наблюдение за вселенной другого со стороны, и никогда — обладание ею. Беспомощность и осознание собственной недалёкости заполняют его до краёв, паранойя взвивается до небес, и всё что остаётся — это дышать. Дышать, дышать, пока буря не утихает. Да, тяжело, но не смертельно. Не смертельно, ха. Сообщение приходит, когда он уже почти доел: «Рю блядь где ты шляешься? Я клянусь убью тебя сука если ты не один!» И тогда Рюга думает, что, может, трудности с доверием не только у него. 5. Flame Пламя заката отражается в его глазах, полыхает в его красных волосах. На набережной полно народа. Мэтт совсем не эстетично вгрызается в свой буррито на ходу, соус течёт по его руке, он хмурится недовольно, и Рюга думает: красивый. И сколько бы тот не психовал насчёт своего тела, всё равно видит в нём пробивающегося взрослого, которым Мэтту никогда не стать. В очерченной линии челюсти, в недетских губах. Совсем, чёрт возьми, не детских губах. Они матерятся, они улыбаются порой так поломанно, берут то, что подросткам не положено брать в рот. Для кого-то, может, и разрыв шаблона, но Рюга давно привык, втянулся, утонул и пропал. Рюга думает: совершенный. Думает: нет ничего в Мэтте, чего он не мог бы принять. Заглотив остатки буррито и облизав пальцы, Мэтт бубнит, дожёвывая: — Дай хлебнуть, — и тянется за Рюгиным стаканчиком с кофе. — Я ж тебе предлагал тоже взять. — Ну тогда я не хотел! Его подхриповатый ломающийся голос смешно срывается, вызывая вибрацию у Рюги внутри. Вызывая тепло и слабость. Рюга думает: скажи ещё что-нибудь, что угодно. 6. Bouquet «Букет в честь праздника?» — улыбается цветочница, когда Рюга проходит мимо палатки на углу. «Нет, спасибо», — отвечает он уже самому себе в ворот пальто. Сегодня четырнадцатое февраля, это Рюга помнит, потому что с утра сверился с календарём. Цветы ему дарить некому — кажется. Об этом в записях ничего. Был когда-то кто-то важный. Но Рюга уже не помнит точно, почему ушёл. Или ушёл Мэтт? А почему он был важен? Будто кто-то разбил реальность на пиксели и переставил их в неправильном порядке. Ни за одно из воспоминаний нельзя ухватиться. Они дрожат и лопаются, как мыльные пузыри, и там, где только что были их призрачные очертания, теперь пустота. Пустота становится нормой. Лучше о нём не пытаться думать, не вынуждать исчезнуть. Он глубоко на задворках — ярким пятном. Рюга чувствует, будто решение шелестит где-то рядом, но в чём оно — не понимает. 7. Trip Поездка недолгая, и Крамер водит нормально — Мэтта не болтает, не укачивает, можно просто отдохнуть, в конце концов, он это заслужил. Он допивает свою колу через трубочку, намереваясь откинуться на спинку и прикрыть глаза, но Лэнс просит сигарету. Мэтт вытряхивает из пачки последнюю, вкладывает ему в губы и чиркает зажигалкой. В знак благодарности Крамер кивает. Затем опускает стекло, и ноябрь врывается в машину вместе с ветром. Не сказать, чтобы Мэтт любил этот запах, навевает всякое. — Ко мне тут на днях приходил кое-кто, — с полуулыбкой сообщает Лэнс, выдохнув дым. — Бывший твой. — Бывший? — теряется Мэтт. — Ну да. Тот чел высоченный, с дредами. Мэтт сглатывает. Разволновался что ли, сам не понимает. — Рюга? — переспрашивает. — Он мне не бывший. Лэнс морщится: — Это не моё дело. — И чего хотел? — Мэтт старательно изображает равнодушие. — Чтоб ты вернулся, — словно удивлённый непонятливостью Мэтта, вскидывает брови Крамер. — Предлагал даже замену подыскать, чтоб у меня работа не простаивала. — Что ж ко мне не пришёл прямо? Лэнс неопределённо пожимает плечами: — Зассал, наверное. Боялся, что пошлёшь. — И правильно боялся, — хмыкает Мэтт. Как-то неудобно образ Рюги, ищущего встречи, поселяется в груди. 8. Match Пара из них — говно, думает Мэтт, толкового у них не выйдет никогда, один со склерозом, второй ничего не чувствует, что здесь ловить, о чём пытаться, за что биться, ради чего стараться, в их отношениях все хэппи-энды похерены ещё на начальных титрах, но он забывает все свои причины, когда Рюга вдавливает его в матрас, и, как вампир, присасывается к его шее, нет, Мэтт не продаётся за секс, это другое, это другое, сам не может уловить, какое, но оно возникает — без его ведома и контроля, просто как ощущение «он свой» — когда Рюга касается случайно, и когда неслучайно, и когда ревнует, и подгребает к себе ночью или мучительно стонет, кончая. Он во всём свой, в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой позе, в каждом слове, которое не произносит, и в каждом, которое произносит, и в том, как бесит, и в том, как обнимает. Во вкусе его губ, его члена, его спермы, его пальцев, его шеи. В скользкой шершавости языка. Словно созданный кем-то безгранично великодушным и таким же бесстрастным — специально для него, для Мэтта, и если проебёшь — вторых попыток не будет, поэтому вот, держи, целуй, цени, видь, принимай, отпускай и не отпускай, завись, тони, береги, учись — любить. Солёного, сладкого, жестокого, доброго, упрямого, далёкого, горячего, голого, открытого, любого — своего. Неприступного, уязвимого. Всякого. — Рю, — шепчет Мэтт ему в рот. Не знает, как выразить. 9. Nest Гнездо валяется на земле, покинутое, пустое, Мэтт задевает его ногой, пробирается дальше, не знает, в каком направлении — лишь бы куда, только бы дальше отсюда. Он весь провонял кровью. Под ногтями кровь. Грудь дёргается в спазмах, горло исторгает рыдания, но он как будто даже не слышит этого, плач словно бы чужой, только мокрым щекам холодно; слёзы остывают быстро, ветки шлёпают его по лицу последними листьями. Он повторяет что-то беспрестанно, сквозь удушающие всхлипы, сам не разбирая, — «О нет нет нет нет» или что-то вроде, любое отрицание произошедшего подойдёт, потому что нельзя соглашаться. Всё расплывается от слёз. Мэтт не знает, куда идти, не знает, в какой стороне кто-то или что-то, способное его спасти из этого ада. Не знает, что тот, кто в состоянии ему помочь — ещё не родился. Он будет идти, пока не выбьется из сил, упадёт в изнеможении, потом наступит ночь, и он умрёт от переохлаждения. Это даже немного успокаивает. Он будет просто идти. Просто идти, пока не наступит конец. Начинает моросить. Паника понемногу оставляет тело, уступая место безразличию. Во рту и в носу запах крови, это мерзко, Мэтта снова рвёт, спазмы вызывают усталость. Он почти хочет умереть в этом лесу. Жить уже почему-то не кажется таким важным, как несколько часов назад. А здесь — стыло, прозрачно, тихо… Но он выходит на дорогу раньше, чем успевает обессилеть. И много раз после будет жалеть, что не умер в лесу. Примерно лет через сто он встретит Рюгу. 10. Crabby Раздражительный он не потому, что его всерьёз что-то злит, а потому что нетерпелив. Казалось бы, уж ему-то спешить некуда, но мир такой медленный. Как Рюга может быть настолько статичным? Как может он просто наслаждаться неподвижностью, моментом длиной в вечность? Никуда не идти, ничего не говорить, не думать вперёд. Мэтт сгорает, снова, снова, снова, рядом с ним он не выносит сам себя, и всё же как будто — примиряется. Каждый раз чуть медленнее. Каждый раз — просто быть. «Иди сюда», — Рюга подтаскивает его к себе и обнимает одной рукой. — Пиздец нуднятина твой Тарковский, — бухтит Мэтт. — Как ты это смотришь вообще? — Молча, — Рюга протягивает ему открытый M&M's. — Будешь? — Тебя буду. — Ещё сорок минут, — сверяется Рюга. — Да иди ты в жопу. Не отрывая глаз от экрана, Рюга ныряет рукой в штаны Мэтта и стискивает его задницу, как бы говоря, что именно это он и намерен сделать. Только через сорок минут.