Как все

О том, что все люди разные, Маше не рассказывали. О том, что каждый человек может быть талантлив и успешен в чем-то своем, что есть вещи, которые не всем даны и которым часто бесполезно учиться, о том, что нельзя быть лучшей во всём, она просто не знала, а потому, гонимая требованиями матери, изо всех сил старалась успевать везде. Больше всего на свете Маша боялась отличаться от остальных. — Как это, не нравится? — спрашивала мама, тряся перед Машиным лицом очередной блузкой или юбкой на рынке. — Да ты посмотри, все в таких ходят! Одна ты, белая ворона, вечно не пойми в чем! Маша понимала, что все прошлые ее вещи тоже выбирала мама, причем выбирала с теми же самыми словами, но все равно соглашалась — маме же виднее. И продавщица говорит, что такие юбки сейчас у всех. А что Маше не нравится… Ну, а что она может понимать? Или еще: — Что значит, ты не понимаешь? — кричала мама, если Маша подходила и просила помочь ей с уроками. — Все кругом, значит, понимают, а ты нет? Неужели ты и правда тупее всех? Или просто ленишься? Маша знала, что за признание в лени ее накажут, но все равно говорила, что проленилась, потому что следы от скакалки рано или поздно сходили, а вот звание «самой тупой» звучало так устрашающе, будто приклеилось бы к ней на всю жизнь. На следующий день, едва высидев на уроке, Маша снова хотела просить помощи, в этот раз у учительницы, но, видя, как все одноклассники радостно бегут на перемену, не решалась и бежала следом. После основных уроков Маша ходила в секции, потому что все кругом в них ходили. Она пела, рисовала, пробовала танцевать и даже играла в баскетбол, потому что сын маминой подруги тоже туда ходил, но мама все равно была недовольна. — У всех остальных вон как красиво и ровно все! — говорила она, глядя на ряд работ группы, которые учитель выставлял прямо на мольбертах после занятий. — Одна ты тяп-ляп, и готово! Только краски тратишь! — Что ты горбишься вечно! — возмущалась мама, стоило ей увидеть Машу, репетирующую танец. — Другие девочки вон как спину держат, а ты? Хуже горбуна! — А Лёша к соревнованиям готовится, — замечала она иногда, вернувшись с работы. — Его тренер говорит, у него большое будущее. Потому что старается, не то что некоторые! Иногда, правда, Маше и правда удавалось не выделяться из толпы. Она могла соврать учителю, что не выучила стих, потому что весь класс договорился так сказать, могла сбежать вместе с другими с физ-ры или завалить контрольную, но и это маму, конечно, не радовало. — Не ври мне! — требовала она, замахиваясь на Машу ковровой выбивалкой. — Я же прекрасно знаю, что другие выучили! Не бывает так, чтобы никто не учил! — Сама проленилась, а теперь на остальных сваливаешь? — вопрошала она, пока Маша всем телом вжималась в диван и терпела, стараясь не кричать под ремнем. — Если бы ты хорошо училась, за контрольную не было бы тройки! Вот я спрошу завтра у Ольги Викторовны, какие у других оценки, и ни дай бог окажется, что остальные хорошо написали! Маша была уверена, что остальные написали не лучше, но все равно боялась и плакала, точно зная — если мама спросит, второй порки не миновать. Ситуация не улучшилась ни в средних классах, когда мама заставила Машу бросить все кружки, раз толку от них все равно нет, ни в старших, когда Маша, одну за другой, писала олимпиады и выигрывала грамоты. — У всех девочек уже мальчики есть, гуляют вон, ходят в кино, а ты? Так и будешь старой девой! Вот точно знаю, не видать мне внуков! Это, вообще-то, оказалось правдой, но не потому, что детьми Маша не обзавелась. Машина жизнь стала налаживаться только в ее семнадцать, когда она, поступив в ВУЗ, уехала из родного города. Боясь и тут быть чужой и лишней, она с легкостью и готовностью соглашалась на все студенческие авантюры, междусобойчики и праздники, на одном из которых и встретила Рому. Рома был поразительным. Он тоже сравнивал Машу с другими, но делал это так, будто выделяться — хорошо. Он говорил, что Маша — самая красивая, хвалил ее каракули на полях конспектов, поддерживал, когда Маша, забывшись, начинала что-то петь себе под нос. С пониманием отнесся к тому, что стирать Маша не любит, и с радостью ей помогал, а потом с аппетитом уплетал сомнительного качества супы, которыми Маша старалась его отблагодарить. Внимательно слушал и долго-долго обещал никогда не обижать Машу, когда однажды хотел поправить ей волосы, но не смог, потому что она отшатнулась. И сделал предложение прямо на одном из экзаменов, выделив Машу сразу из огромной толпы, чем немало ее напугал и смутил, но и обрадовал тоже. С мамой Маша почти не общалась, боясь, что та снова вернет ее туда, откуда Рома ее так старательно вытаскивал. К подобным сравнениям Маша внезапно вернулась сама, когда у нее появился Стёпка, а вместе с ним — куча мамочек во дворе, каждая из которых норовила рассказать Маше о своем ребенке и выяснить все о ее. Маша поначалу сильно переживала и комплексовала, слыша, что другие дети ходят с полугода и стихи учат в год, переживала, что Стёпка как-то унаследовал ее глупость, несуразность и отстраненность от остальных, а потом поняла — это не они со Стёпкой неправильные, это таких, как ее мама, слишком много. Больше Маша Стёпку ни с кем не сравнивала. О его успехах рассказывала Роме и тем подругам, которые готовы были делить с ней ее радость, а остальным коротко говорила, что ничего особенного у нее нет, обычный сын. И с мамой общаться перестала, оградив себя окончательно от рассказов о других детях маминых подруг: Ксюше, которая не только родила троих, но и работает на хорошей должности, Олесе, у которой муж бизнесмен, а не какой-то там, как у некоторых, и все том же Лёше, который работает физруком в их бывшей школе — ну и что, что не престижно, зато в какой форме, и деток любит! Маша все еще знала, что она — неправильная. Неблагодарная, эгоистичная, ужасная дочь, плохая мать и, наверное, никудышная жена. Но Рома и Стёпка ее любили, а она их обожала. И этого хватало, чтобы себя за неправильность хотя бы не ненавидеть, а иногда и простить.